Мазуры, окружив Вшебора, старались поранить его коня, потому что сам он еще оборонялся обломком копья, но вдруг, как гром и буря, налетел на них Томко… Маслав уже готовившийся нанести удар противнику, зашатался сам от удара меча, и все его воины тотчас же разбежались в разные стороны. Вшебор был спасен, но, ослабев от полученной в бою раны, упал с коня.
Все это происходило на поле сражения, в месте, где убегавшие пруссаки и поморяне могли, вернувшись, окружить их или добить; надо было поспешно уходить отсюда к своим.
Белина слез с коня и с помощью двух вооруженных воинов, которые были с ним, подняли Доливу и снова посадили на коня… Пришедший в чувство Вшебор молча приглядывался к своему спасителю, словно не веря, что видит его перед собой. Белина не говорил ничего и только указал рукой по направлению к лагерю.
В эту минуту подъехали еще воины, намереваясь броситься в погоню за убегавшими. Мшщуй заметил бледного и окровавленного брата. Они давно уже не разговаривали друг с другом. Он увидел также рядом с ним Томка и остановился удивленный, вопросительно глядя на него.
Белина взглядом же отвечал ему.
– Где король? Не знаете ли, где король? – стали спрашивать подъехавшие. – Где наш государь?
– Я не знаю, – отвечал Белина. – Сначала я сражался рядом с ним, но потом нас разделили. Он бросился в самую гущу!
– Где Маслав? Маслав убит… А кто видел его труп?.. – говорили другие.
– Он спасся с небольшой горстью людей, некому было гнаться за ним! – слабым голосом отозвался Вшебор. – Я последний бился с ним. Он уже был без шлема и весь в крови.
– А в какую сторону он ушел?
Им показали рукой направление, и несколько наиболее ретивых пустилось в погоню.
– Где король? – кричали другие, подбегая к группе приостановившихся всадников. – Что нам победа, если его не будет у нас…
– Где король? – раздавались крики по всему полю битвы.
Но никто не мог сказать, что случилось с королем.
Солнце заходило в таком кровавом зареве, как будто облака отразили в себе эту битву, во время которой ручьями лилась кровь. Чернь, находившаяся при лагере, как хищные птицы, сбегались со всех сторон и грабила трупы. Из лагеря доносились торжествующие и насмешливые возгласы.
То и дело подъезжали всадники и спрашивали:
– Где король?
– Маслав убит?
Вшебор медленно ехал по направлению к лагерю, поддерживаемый двумя воинами. За ним с понуренными головами ехали Мшщуй с Белиной. Что толку было в этой победе, если король заплатил за нее своей жизнью. Навстречу им показались вдали старый Трепка, граф Герберт и русский воевода Иеловита. Кони их ехали шагом, и они, сидя в понуром молчании, с опущенными головами поглядывали на трупы, устилавшие поле битвы. Их молчание и весь вид говорили о том, что они искали короля и нигде не находили его.
– Он бился, как лев! – сказал Иеловита. – Я видел это собственными глазами… Он геройски рубил врагов, и там, где он показывался, все разбегались перед ним.
– Я видел его раненым! Из его руки текла кровь, – сказал граф Герберт.
– Кто же был с ним? Как могли оставить его? – спросил Трепка. – Верная дружина ни на шаг не должна была отходить от него!
Старик был в сильном волнении.
Мимо них проезжали раненые, проходили пешие, потерявшие в битве коней.
– Не видели ли вы короля?
Все видели его в начале битвы, когда он еще молился, стоя на пригорке и измеряя взглядом все эти полчища в три раза сильнейшего врага: диких поморян, в крепких железных доспехах, пруссаков с палками для метанья за поясом, мазуров с огромными щитами и всю эту страшную, крикливую, дикую орду, которая рассчитывала окружить королевские войска и уничтожить их, видели также многие, как он, помолившись, бросился навстречу войскам Маслава и долго гнался за самим вождем, которого легко можно было узнать. К концу сражения, когда победа явно клонилось на сторону поляков, русских и императорских полков, когда дрогнули и начали отступать даже непоколебимо и стойко державшиеся пруссаки, когда все пришли в замешательство, и трудно стало различать своих от врагов – король неожиданно исчез. Никто не знал, кто остался с ним, и в какую сторону он заехал. Рыцарство, обеспокоенное его исчезновением, разбежалось во все стороны, до самых границ поля сражения, многие шли, склонившись к земле и осматривая грудами наваленные одно на другое тела.
Страшно горевали те, что привели с собою молодого государя и невольно обрекли его на гибель.
В это время из-за Вислы послышались торжествующие клики, как будто возвещавшие о новой победе. Вдали показалась медленно двигавшаяся группа людей; Трепка и все остальные бросились в ту сторону.
Все сразу узнали верного Грегора, шедшего впереди всех и помогавшего нести носилки из ветвей, на которых лежал раненый или труп, покрытый окровавленным плащем. Рядом с носилками шел ксендз, прибывший вместе с королем, и каждое утро, на рассвете, совершавший богослужение. Когда рыцари приблизились, они тотчас же узнали в лежавшем короля…
Он был весь в крови, но черные глаза были открыты, и губы кривились полустрадальческой, полублаженной улыбкой. Король взглянул на Трепку и произнес слабым голосом:
– Хвала Богу! Мы победили!
Но, произнеся эти слова, он потерял сознание. Носилки поставили на землю, и все, встав на колени, принялись приводить его в чувство водою. Только теперь заметили, что за носилками тянулась кровавая дорожка, и сам король был весь в крови. Нечего было и думать о том, чтобы нести его в лагерь, в палатку, надо было тут же на месте поскорее омыть и перевязать раны.
Одни побежали за повязками, другие – за хлебом и вином. Грегор, отстраняя всех, сам осторожно поворачивал израненное тело, снимая доспехи, расстегивая платье, с материнской нежностью и заботливостью отирал лоб и старался угадать все желания своего воспитанника.
Придя в сознание, Казимир обвел всех взглядом, улыбнулся и шепнул еще раз:
– Победа за нами!
Тут же, на поле битвы, перевязали королевские раны. Они были тяжелые, и много вытекло из них драгоценной крови, но для жизни они не представляли опасности.
Настала уже ночь, и месяц взошел над лесом, когда Грегор снова взялся за носилки и направился с ними к лагерю. Король, почувствовавший себя сильнее после нескольких глотков вина, данных ему графом Гербертом, оглядывал поле и тихо спрашивал о судьбе своих рыцарей.
– Милостивый государь, – сказал Трепка, – мы еще не считали своих и не знаем, кто жив, а кто погиб; мы думали только о тебе, ты исчез от нас, а с тобой погибло бы все…
– Я перестал быть вождем, – сказал Казимир, – когда почувствовал себя воином. Я сам не знал, что со мной сделалось. Помню только, что, когда конь был убит, и я упал вместе с ним, я увидел над собой лицо Грегора и его меч, которым он размахивал вокруг, защищая меня. Он на руках вынес меня, ослабевшего и раненого, в более безопасное место, и ему я обязан жизнью.
Грегор, который с угрюмым видом стоял, склонившись над королем, не отвел глаз и не сказал ни слова… Трепка снял перед ним шапку и подал ему руку.
– Высшая честь принадлежит тому, кто спас нам дорогого государя. Грегор, снова взявшийся за носилки и молча шедший впереди, не повернулся на эти слова и, может быть, даже и не слышал их.
Лагерь уже был близко; королевские слуги, завидев носилки, бежали навстречу с плачем и криками, испугавшись, что несут тело короля.
Но как же велика была общая радость, когда все узнали о спасении его. Со всех сторон съезжались рыцари, возвратившиеся с погони, и сходились раненые, которых оставили на поле битвы, считая убитыми, а они пришли в чувство и сами явились в лагерь; возвращалась и чернь, грабившая трупы. Зажигались огни, всюду слышались радостные голоса и песни. Не осталось сомнения в том, что поражение, нанесенное Маславу, было решительной победой короля. Этой победой он был обязан вовремя подоспевшим русским отрядам, а также шестистам рыцарям императорского отряда и собственному войску, сколько его нашлось во всей стране.
Бой продолжался почти целый день, потому что Маслава, превосходившего королевские войска численностью, не так-то легко было победить. Пруссаки и поморяне бились мужественно, мазуры тоже не отставали от них, и до самого вечера неизвестно было, на чьей стороне будет успех и только в последней стычке, когда сам король во главе своего лучшего рыцарства бросился на Маслава, его главные силы расстроились и отступили.
В палатку короля приносили вести отовсюду; начальники отрядов собрались здесь на совете; сюда же вносили добычу, знамена и изображения языческих богов, оружие, брошенное на поле битвы, копья и мечи. Целыми грудами навалили около палатки эту жалкую добычу, но неизмеримо более ценным, чем весь этот хлам, было поражение человека, бывшего причиной всей этой войны и виновником всех несчастий в стране.
Неподалеку от палатки короля находилась небольшая палатка, где помещались Вшебор с Топорчиком и Каневой. Сюда принесли израненного и ослабевшего Доливу. Рыцари перевязывали друг другу раны и, несмотря на боль и утомление, настроение у них было почти веселое, – такой радостью наполняло их сердца сознание одержанной победы.
Только Вшебор выглядел угрюмых и печальным, среди своих веселых товарищей.
Слуги разносили пищу и напитки, какие только могли достать. У графа Герберта нашлось даже вино.
– Что тебя так удручает, что ты и нос повесил? – заметил Канева, всегда отличавшийся хорошим настроением духа.
И он слегка подтолкнул Доливу.
– Ран и ушибов я не чувствую, – отвечал Долива, – меня мучает другое. – Может быть, доспехи натерли? Так я дам тебе жиру, – это поможет. Вшебор опустился на подушки, подложить руки под голову.
– На что мне твой жир? – ворчливо отозвался он. – Другая забота у меня на сердце.
– Ну, так я знаю. Хочется тебе поскорее жениться на Касе! Подожди, уж теперь недолго. Мы уж разбили на голову Маслава, скоро настанет мир, и мы все поженимся! И я бы не прочь!