– Да, но… Так точно!
– Свободны, товарищ капитан.
– Есть! – откозыряла Онучева и с явным неудовольствием отошла к своему столу. Кажется, ее попросту «послали».
– В общем, завтра сюда уже можешь не заходить, – повернулся к Соломону Пахмутов, – ожидай у дежурного по этажу, в девять утра. Будет тебе экзамен и значок.
– Понял, – кивнул Соломон. Будущее наконец-то началось!
На следующее утро он сидел на жестком стуле уже в половине девятого. В коридоре было тихо, сыро и пустынно. Кое-где на полу блестели лужицы, а с потолка иногда капало, будто прохудилась крыша. Но крышей тут была мощная толща пород над головой.
– Ночью вообще потоп был, – проворчал дежурный: высокий сгорбленный старик с длинным седым чубом и сержантскими нашивками на новенькой форме цвета хаки (Соломон уже немного разбирался в знаках различия метростроевцев). Старик сидел в небольшой будке у стены, напоминающей кабинку дежурных в обычном метро. Голос у дежурного был низким, рокочущим, звучным – громкое эхо разносилось по пустынному и мрачному техническому коридору. – Семьдесят лет служу тут, а такого не видывал!.. Всякое бывало, но чтобы воды полметра, не-э-эт… Еле откачали, насосы вон притащили с нижних этажей – несколько лет стояли там, пылились, а мы думали: и зачем это они тут, подземных вод вроде никогда в этих местах не видывали. А оно вот, значит, как! Прям из воздуха ливануло! М-да… Бывает же…
Соломон думал о своем, рассеянно слушая дежурного, а тому, видимо, было просто скучно:
– Значит, к нам устроился, милок? Ясно… А куда именно? К Гордееву? А-а… Это, получается, в «тэ-одиннадцать»? А, знаем-знаем, как же. Хорошие ребята. Откуда сам-то будешь? Какой мир? Не знаешь? Ну понятно, я к этой чертовой нумерации до сих пор привыкнуть не могу, да и не привыкну уже, наверное. Вот через пару-тройку десяточков лет загнусь, ежели на пенсию наконец выйду да тутошная медицина вновь не поможет, и дело с концом. А так-то нам бойцы нужны, очень нужны. Ох, дел невпроворот! Адаптацию, значит, прошел? Что говоришь? Ускоренно? А, ну бывает, чего уж там! В мое время такого вообще не было. Хватали прям на улице – и сюда, и сразу в дело. Ну пару суток что-то объяснят невнятное, и этого нам, знаешь ли, хватало как-то. А что – время-то послевоенное было, тяжелое, да и людей особо никто не считал, сколько сгинуло-то наших, эх… Я на Белорусском воевал, на фронте-то. Ох, страшно было, не представляешь!.. А тебе сколько лет, соколик? Девятнадцать? А, почти девятнадцать? М-да… Что ж, молодость – это хорошо, очень хорошо…
Мерный рокот деда прервал телефонный звонок: резкий и требовательный. Бывший фронтовик неторопливо поднял тяжелую черную трубку и приложил ее к уху:
– Дежурный по «тэ-тринадцать» слушает, сержант Иващенко. Что? Соломона? Это какого такого Соломона, товарищ полковник, что-то я не… А… Крашенинникова? Эй, касатик, тебя звать-то как? – обратился дед к Павлу.
– Крашенинников Павел, – спохватился тот. – Соломон позывной.
– Да-да, тута он, вас дожидается, – снова забасил в трубку дед. – А, все понял, все понял. Есть, товарищ полковник! Метлу ему в руки – и в бой. Ясно. Будет исполнено. – Дежурный положил трубку и с удовлетворением посмотрел на Соломона. – Ну, решилась твоя судьба. Собирайся.
– Куда? – напрягся Соломон. О какой еще метле он говорил?!
– На практику. Был ты адаптантом, стал теперича практикантом. С повышением, значит!
Дед с кряхтением вылез из будки и загремел ключами, притороченными к поясу бечевой. Соломон не двигался с места. Бред какой-то! Ему должны были вручить корочки об окончании адаптации и препроводить к Гордееву, а не…
– Идем, – дежурный нетерпеливо махнул длинной, как у гиббона, рукой, – там еще двое. Ну, чего ты сидишь?
Соломон нехотя поднялся и поплелся за дедом. Они прошли в боковой коридор, спустились по металлической лесенке вниз на два уровня ниже и оказались на перроне: слева – темный и пыльный вестибюль, справа – рельсы со шпалами. Соломон впервые видел в этих местах туннель, да и собственно станцию. Выглядело все это заброшенным и недействующим. К тому же пахло довольно неприятно.
– Вниз не лазьте, – строго сказал дед, – мало ли что, вдруг поезд какой… Тут работайте, наверху.
Соломон с сомнением посмотрел на рельсы. Не помнил он никакого грохота в этих местах, ну да ладно.
– Где Гордеев? – недовольно спросил он.
– Гордеев? А шут его знает! – пожал плечами дед. – Он мне не докладывает. Погоди-ка. – Он подошел к узкой двери подсобки, отпер ее и принялся доставать инвентарь: метлы, совки, ведра.
Это какая-то ошибка! Нет, не может быть.
– Мне нужен полковник Пахмутов, – нахмурился Павел, – он сказал мне: там, у вашей дежурки дожидаться его! Он должен был направить меня к…
– Так он же мне и звонил, при тебе! – пробурчал сержант. – Приказал определить тебя на работы. Ты разве не слышал?
Соломон недоверчиво фыркнул. Бред.
– Разговорчики, знаешь ли! – проворчал дед, проверяя крепость одной из метелок. – Совсем прохудилась, родимая. Ничего, веревочку сейчас подтянем и будешь как новая.
Соломон медленно выдохнул. Полная жесть.
– Так, – сержант отставил метлу к стене, – сходи-ка, милок, остальных позови. Они во-он там, в каптерке сидят, за теми колоннами, будь они все неладны. Давай-давай, чего вылупился? Трое вас тут, других не будет!
Соломон открыл было рот, но потом захлопнул его и с раздражением направился в вестибюль, где заметил приоткрытую в дежурку дверь и бьющий оттуда свет. Внутри за столом сидели два парня и резались в карты. Павел вспомнил их: именно они гоняли балду в самый первый день в холле у кабинета Караваевой. Вот уж точно раздолбаи!
«Раздолбаи» совершенно не обращали на него внимания. Первый – маленький, щупленький, вихрастый и донельзя белобрысый. У него были острый нос и слегка раскосые серые глаза – это придавало ему лисье выражение.
– Сдавай, Баламут! – звонким тоненьким голоском приказал он компаньону. – Теперь ты мне уже три косаря должен, – добавил он, прищурившись и уперев руки в бока, из-за чего стал похож на маленького и хитрого пирата.
– Отыграюсь, – флегматично отозвался второй низким голосом, с хрипотцой, сгребая карты в одну кучу. Этот был почти полной противоположностью «пирата»: довольно высокий, хотя и сутулый, смуглый, с прилизанной на лоб челкой, мясистым носом, темными большими глазами с длинными ресницами и пухлыми губами, из-за чего здорово напоминал цыгана. Движения у него были медленные, сонные, какие-то неуверенные. Баламут принялся неторопливо мешать колоду.
– Вас зовут, – сказал Соломон, неодобрительно разглядывая парочку.
Ноль реакции.
– Зовут вас, говорю! – сказал он громче. – Сержант, вон там, на перроне.
– А ты кто такой, собственно? – Белобрысый медленно, демонстративно развернулся к нему и замахал растопыренными локтями, словно петух. – Что еще за фрукт такой, а? Баламут, посмотри-ка на этого фраерка!
– Фраерок как фраерок… – равнодушно пожал плечами Баламут, не поднимая головы. – Мне-то что… Может, сыграешь с нами? – вполне благожелательно осведомился он, показывая Соломону колоду. – На деньги.
Тот покачал головой:
– Некогда, чуваки. И вам не советую.
– Чего это ты там не советуешь? – недобро прищурился белобрысый. – В тыкву захотел?
– Я-то? – усмехнулся Соломон. Ща он этих школяров одним махом через бедро…
– Да ладно тебе, Калина, – сказал вдруг цыган, откладывая колоду, – надоело уже. Я потом отыграюсь.
– Ага, отыграешься, как же, – смачно сплюнул Калина, не сводя яростного взгляда с Павла.
– Пошли уже, что ли… – протянул Баламут, тяжело поднимаясь и разминая спину, – может, нас уже наконец-то в лагерь переводят.
– Никуда нас не переводят, балда, зуб даю, – белобрысый медленно отвел взгляд от Соломона, – опять старикашка задарма припахать нас хочет.
– Ага, а ты хочешь, чтобы комиссар опять сюда приперся? – заметил Баламут. – Нет уж, ты как хошь, а я пойду. И то – разнообразие какое-то.
– Ладно, черти, я с вами, – с неохотой пробурчал Калина, и они втроем направились к сержанту.
– Что так долго? – неодобрительно проворчал тот. – Вот, берите, – он показал на метлы и ведра.
– Пахомыч, может, хватит уже эксплуатировать рабочий класс, а? – пропищал Калина. – Мы тебе не обязаны подчиняться!
– Но-но! – сдвинул брови сержант. – Какой я тебе Пахомыч! Не обязаны они, ишь! Тоже мне, рабочий класс выискался, голодранец несчастный. А ну, говорю, марш вон туда: от того перрона и до обеда мести вестибюль – тщательно и без перекуров! Слышали, что говорю? А то будет как в прошлый раз, я вам обещаю. Калиникин, ты всё усек?
– Всё, – пробурчал белобрысый, резким движением подхватил метлу и побрел к параллельному перрону.
– А вот насчет сигареток… – промямлил Баламут, вытягивая к деду трясущуюся грязную ладонь. – Не найдется ли парочка, а? Пожалуйста… Я отдам, честно… Как только отыграюсь.
Старикан что-то проворчал, но достал пачку и дал попрошайке две сигареты.
– Спасибо преогромное! – манерно поклонился цыган.
Часа полтора они вяло мели вестибюль, задыхаясь от пыли и проклиная все на свете. Ну какие подметальщики могут выйти из цыгана, хакера и беспризорника?! Сержант конечно же почти сразу ушел.
– Некогда мне с вами тут околачиваться, у меня смена скоро заканчивается, – перед этим заявил он. – А ты, – обратился он к Соломону, – не слушай их, они тебе понарасскажут всякого…
Первые двадцать минут прошли почти в полном молчании. Потом они все-таки разговорились – началось все, естественно, с перекура. Они стояли на самом краю перрона, смотря на рельсы, и пускали длинные струи сизого дыма. Вентиляция тут не работала или работала очень слабо – тока воздуха почти не было.
– После обеда зафурычит, – пообещал Баламут. – Выть будет, как стадо пьяных бизонов.
Цыган немного заикался. И вообще оказался довольно стеснительным парнем. Когда он говорил, слегка склонив голову и иногда подолгу подбирая нужное слово, то даже слегка краснел – на его смуглых щеках появлялся розовый румянец. Баламут был родом из Сочи, отца с матерью не помнил. До семи лет его возил с собой табор, потом его умудрились потерять на вокзале в Краснодаре, каким-то чудом он попал в Новосибирск, где его и определили в детский дом – подробностей паренек не помнил. В одиннадцать лет его усыновила семейная пара из Питера, и она оказалась посвятовской… В этом году он окончил школу, и было принято решение отдать Баламута в Метрострой. Несмотря на то что приемные родители за последние годы вполне неплохо подготовили его к этой жизни, он, как и Соломон, проходил ускоренный курс адаптации, правда, в другой группе и исключительно по вечерам. Днем он вместе с Калиникиным бесцельно околачивался на станции и прилегающей т