Александра невольно вспомнила себя в возрасте лет десяти, свою нелюбовь к экскурсиям, на которые выводили класс, вечное стремление удрать или хотя бы вывести из себя сопровождающих лиц. «Как будто это был совсем другой человек, с другим характером, даже с другим сердцем. Меня волновали и трогали иные вещи, и было их на удивление мало, по сравнению с сегодняшним днем…»
Татьяны в залах не оказалось. Покружив по музею и убедившись, что подруги здесь нет, Александра, набравшись духу, свернула в служебный коридорчик и постучалась в дверь к заведующей. Она решила идти ва-банк. Предстояло узнать хотя бы что-нибудь или уехать вовсе ни с чем. Предостережения и страхи Павла волновали ее все меньше. «Я имею право действовать на свой страх и риск при сложившихся обстоятельствах!»
Заведующая сидела за рабочим столом, перебирая бумаги. Вид у нее был утомленный. Увидев Александру, она кивнула на дверь:
– Видите, какой у нас сегодня сумасшедший дом! Ваша подружка не выдержала, сбежала на воздух. Я бы тоже с удовольствием сбежала, летний лагерь – это нечто. Дети становятся прямо бешеные, им ничего все равно не втолкуешь. Вот во время учебного года – другое дело. Не советую сегодня тут располагаться рисовать, могут затоптать…
– Да я, собственно, пришла кое о чем спросить… – натянуто улыбаясь, Александра присела, не дожидаясь приглашения. – Дело вот в чем… Вы помните, я говорила о своем знакомом, из Питера, который видел тут в марте какие-то очень интересные гобелены?
– Ну, ведь мы же с вами поняли, что он все перепутал? – заведующая подняла брови так, что они вышли за границы оправы очков. – Никаких интересных гобеленов у нас тут нет и не было. Если он имел в виду полесскую вышивку, национальные костюмы – другое дело… Вот тут, действительно, имеются удивительные образчики старинного ремесла.
– Нет, нет… – Александра сжала похолодевшие от волнения руки. Сердце колотилось так, что говорить она могла с трудом. – Речь не о костюмах, речь шла о двух гобеленах. Я перезвонила ему. Он абсолютно уверен, что видел в вашем музее два старинных гобелена, на которых были изображены единороги.
Слово было произнесено. Художница сидела неподвижно, ожидая грозы, но та приближалась лишь извне – за маленьким зарешеченным окошком, прорезанным в двухметровой стене старого иезуитского колледжа, рокотал приближающийся гром. На улице быстро темнело. «Сейчас хлынет!» – пронеслось в голове у женщины. Нелепые мысли о забытом, как всегда, зонтике, как ни странно, помогали ей выдержать повисшее в воздухе напряжение, сродни статическому электричеству.
Заведующая медленно сняла очки, положила их на папку с бумагами. Помассировала указательными пальцами лоб, слегка надавила на закрытые веки, затем широко открыла глаза и посмотрела на гостью, снисходительно и устало.
– Он путает, ваш приятель, мы же с вами это поняли. В нашем музее никогда не было таких единиц хранения. Может, он был в Париже, в музее Клюни? Вот там, действительно, есть серия гобеленов с единорогами. Но нам до Клюни как до луны.
– Я понимаю вашу иронию… – тихо ответила Александра, стараясь держаться со всей доступной ей кротостью. – Но он видел гобелены именно здесь. Я уточнила.
– Здесь? – Теперь заведующая отнюдь не пыталась иронизировать, ее взгляд и голос сделались серьезны. – Они видел их здесь, в марте? И ему их показала наша сотрудница?
– Ее звали Наталья.
– Да, Зворунская… – Заведующая встала и прошлась по кабинету: два шага в одну сторону, два – в другую. Размеры крохотного помещения, заставленного шкафами с ящиками для каталогов, не позволяли сделать еще хотя бы полшага. – Зворунскую я долго буду помнить. До чего своевольная была девица…
Остановившись у окошка, женщина с минуту молчала, склонив голову, словно прислушиваясь к приближающемуся грому. Александра ждала. Ее не оставляло чувство, что заведующая чего-то недоговаривает. «Боится… Она хочет говорить и боится! Не доверяет мне!»
– К Зворунской у меня в общем не было нареканий… – медленно, словно спотыкаясь о каждое слово, продолжала заведующая, по-прежнему глядя не на собеседницу, а в окно, обращаясь к переплету решетки. – Она была вполне пригодна для своей должности. Дерзкая, правда… Тихая-тихая, а потом вдруг такое скажет, что не знаешь, как отвечать. Ну, это у нее деревенское. Деревенские все такие, культурный налет у них тоненький, гонора много, самолюбие больное… Работала добросовестно. Потому я в отпуск и пошла в марте, обрадовалась, что наконец могу кому-то на три недели передоверить музей. У нас ведь с сотрудниками совсем не густо. А она вот что выкинула… Пустила снимать в хранилище постороннего человека, да еще какая-то темная история с гобеленами… Нет у нас никаких гобеленов, поверьте мне!
Теперь она прямо взглянула на Александру.
– Нет и никогда не было!
– Как же он мог видеть в запасниках то, чего там не было? – сдавленно спросила Александра.
– Он утверждает, что видел их в запасниках?
– Да! – твердо ответила художница.
– Ну, одно из двух: или он путает, или Наталья устроила какую-то аферу с этими гобеленами, якобы из нашего музея. Не рискну даже предполагать, какую и зачем. Остается только радоваться, что мы от нее избавились!
Александра молчала. Она чувствовала, что будет продолжение, и не ошиблась: покусав губы, не дождавшись от нее ответа, заведующая нерешительно произнесла:
– У меня ужасное подозрение. Она… не предлагала купить эти гобелены вашему знакомому?
– Я ничего не знаю об этом, – сдержанно ответила художница.
– Вот как… – проговорила заведующая. – Видите ли, если ваш знакомый ничего не напутал, и Зворунская показала ему в нашем хранилище какие-то посторонние вещи, то с какой целью, спрашивается? У меня только одно предположение: она могла выдать какую-то дрянь за музейную редкость, с целью наживы! Повторяю: у нас нет и никогда не было никаких гобеленов, вышитых ковров и прочего, если не считать вышитые народные костюмы!
– Зворунская была способна на такой фокус, как по-вашему? – спросила Александра. Мучительное волнение, терзавшее ее последние два дня, вдруг улеглось. Не было смысла сомневаться в правдивости заведующей. Нашлось объяснение тому, что никто не заподозрил огромной ценности гобеленов. «Их попросту не было в музее, не было никогда! Их никто в глаза не видел!»
– Я уверена, что она была способна еще и не на такое, – жестко ответила заведующая. – И снова повторяю: такие людям не место в музее. Счастье, что мы больше ее не увидим. Теперь я понимаю, почему она не очень-то упиралась, когда я ее увольняла. Рыльце было в пуху… Больше, чем я думала! Нет, какова аферистка! Хотелось бы мне знать, что за тряпки она показывала вашему знакомому! Их-то он не сфотографировал?!
– Кажется, нет… – Чувствуя, что отвечать на вопросы станет все затруднительнее, Александра поднялась со стула. – Вы уж простите меня, что явас беспокою… Но мне надо было прояснить этот вопрос с гобеленами. Теперь я понимаю, что тут какое-то темное дело.
На прощанье заведующая произнесла фразу, которая долго еще звучала в ушах у Александры.
– Помяните мое слово: мы с вами еще услышим и об этой девице, и об ее гобеленах с единорогами! Матерь Божья, что за молодежь… Откуда они, такие, берутся…
Когда Александра вернулась в зал, школьников уже не было. Усталая служительница, накинув синий халат, протирала плиты пола шваброй. Поравнявшись с нею, художница осведомилась, приходила ли сегодня Татьяна.
– Пришла, примерилась было рисовать, но скоро собралась и ушла, – подробно отчиталась та, оперевшись на швабру. – Сказала, что свет плохой.
– Верно, гроза будет страшная… – Александра глянула на окна. За ними было так темно, словно наступил глубокий вечер. – Куда же она пошла?
– Сказала – на воздух, церковь какую-то хотела быстренько, до дождя зарисовать, – сообщила служительница и, внезапно сделав заговорщицкое лицо, поманила Александру пальцем. Та нагнулась. – Ей кто-то звонил, она очень расстроенная после этого была. Прямо сама не своя, лицо белое… Сказала мне, что завтра уедет.
– Да, мы собираемся завтра ехать обратно, – подтвердила Александра. – А какую церковь она хотела рисовать? Куда пошла?
– Не знаю, не сказала… – пожилая женщина с сожалением покачала головой. – Что же вы так недолго побыли… У нас такие красивые места! К нам даже из-за границы приезжают…
– Жаль, но дольше побыть в этот раз не получилось, – Александра взглянула на часы. – Ну что, побегу-ка я на квартиру, пока не полило… Хорошо, что живем рядом. Наверное, Таня уже дома.
Она обещала зайти завтра попрощаться и поспешно ушла. Торопилась Александра больше потому, что хотела избежать расспросов. Легенда, с которой она явилась сюда вчера, уже была бесповоротно разрушена. Заведующая, по ее мнению, должна была догадаться, что истинной целью ее визита были вовсе не этюды в залах музея. «Меня могла спасти Таня, она-то приехала отвлечься от своих неприятностей и поработать… Но похоже, и ей не до творчества!»
…Первые капли упали на камни мостовой, едва женщина дошла до середины обширной площади. Над ее головой раздался сухой треск, словно рвали ткань. Подняв голову, она увидела нависшие тучи цвета графита. Их, одна за другой, почти беспрерывно озаряли изнутри молнии, яркие, белые, страшные. Повисла тяжелая, беззвучная пауза. Александра успела сделать всего несколько шагов, и рухнувший с неба оглушительный раскат грома заставил ее сперва присесть, а потом побежать, почти не разбирая дороги.
Когда она влетела в первую же дверь попавшегося на дороге кафе, хлынул сокрушительный ливень. Женщина захлопнула за собой дверь, оглянулась на стихию, бушевавшую за потемневшим стеклом витринного окна, и рассмеялась, скорее нервически, чем весело.
– Какой ужас… – все еще посмеиваясь, обратилась она к парню-бармену, цедившему пиво в высокий толстостенный бокал. – Можно мне кофе?
Усевшись за столиком, у самого окна, она оглядела помещение и еще раз порадовалась тому, что успела здесь укрыться. Кафе, крошечное, всего на несколько столиков, было очень уютным. Интерьер был без всяких претензий – темное дерево, фарфоровые тарелочки с охотничьими сюжетами по стенам, льняные салфетки на столиках, с национальной вышивкой, красными и синими нитками… Кроме нее, здесь было всего трое посетителей. Пожилые мужчины, явно старые приятели, играли в шашки, попивая пиво. Бармен, высокий, упитанный блондин с меланхолическими голубыми глазами, следил за оседавшей в бокале пеной с таким сосредоточенным видом, словно читал философский трактат. От всего этого веяло глубокой провинциальной тишиной, упорядоченностью, которую не могли поколебать никакие внешние раздражители – ни туристы, ни раскаты грома, ни молнии, ни революции.