Александра двинулась через площадь с твердым намерением больше никогда сюда не возвращаться. Музей остался у нее за спиной, и художница невольно была этому рада – ведь несмотря на все доводы рассудка, она не забыла глубокую убежденность Павла, который уверял ее, что хотя бы один из гобеленов по-прежнему находится там.
…В квартире, куда ее впустили без всяких расспросов, сразу после того, как Александра позвонила, было шумно и многолюдно. Художница не собиралась задерживаться и садиться за стол и попросила позвать виновницу торжества. Но заведующая, появившись через несколько минут из кухни, торопливо вытиравшая руки полотенцем, настояла на том, чтобы гостья осталась хоть ненадолго.
– Вы что же, думаете, отсюда каждый час поезда на Москву идут? – рассмеялась она, услышав о намерении Александры уехать сегодня же. – Единственный ушел в час дня.
– Но оставаться до завтра… – пробормотала, растерявшись, художница. Внезапно ей вспомнилось приглашение Татьяны посетить аукцион, назначенный на вторник. – А когда идут поезда на Минск?
– Вот на этот поезд вы точно успеете – он идет в полночь! Проходящий, брестский… Так что не торопитесь!
И Александра осталась. Несколько смущаясь, она преподнесла хозяйке этюд – ей давно уже не приходилось думать о своих картинах, как о чем-то, заслуживающем внимания и пригодном для подарка. Но женщина пришла в восторг:
– Прекрасно! Изумительно! Повешу у себя в кабинете! Идите же скорее за стол, а то мне срочно нужно на кухню… Я вас быстро представлю, а дальше вы уж сами знакомьтесь… Не стесняйтесь – тут все свои люди: художники, музейные работники…
Александра внутренне поежилась, когда на нее разом устремилось десятка два взглядов: любопытных, равнодушных, настороженных… Она по опыту знала, что любая «столичная птица» вызывает в провинции, среди коллег, глухую неприязнь и часто – зависть. «Вам там легко все дается, а в глубинке приходится выживать!» – заявил ей как-то изрядно выпивший провинциальный художник, весьма, в отличие от самой Александры, преуспевающий. И она не стала с ним спорить, понимая, что это бессмысленно.
Усевшись с краю стола, немедленно получив в свое распоряжение огромную тарелку с закусками, Александра с трудом отказалась от штрафной рюмки и попросила налить ей воды. После этого интерес гостей к ней, казалось, угас наполовину. Она была рада этому. Принявшись за еду, Александра прислушивалась к обрывкам кипевших вокруг разговоров. Гости уже успели поднять не один тост за здоровье именинницы и потому говорили громко, все разом, перебивая друг друга. Сперва все голоса сливались для Александры в один сплошной бессмысленный гул, и она не разбирала, о чем спорят – а спорили за столом много. Потом она выделила три основные темы, вокруг которых бушевали страсти.
– А смысл устраивать персональную выставку?! Смысл?!
Это кипятился мужчина средних лет, в измазанной масляными красками черной толстовке. Его опухшее лицо, заплывшие глаза и заросший щетиной подбородок – все живо напомнило Александре родной дом на Китай-городе, все мастерские в котором были населены подобными персонажами.
– Все равно же ничего не продастся! – зло повторял мужчина, выпивая очередную (на глазах художницы, уже третью) стопку водки. Александра предположила, что через полчаса его уложат где-нибудь спать. «Хорошо еще, если обойдется без мордобоя!»
– Сейчас все продают через Интернет, – отвечала ему сидевшая напротив дама лет семидесяти, жевавшая так тщательно, что это позволяло предположить наличие у нее неплотно пригнанной вставной челюсти. – Дешево и сердито.
– Не так уж дешево! – возразил художник, преследуя вилкой на тарелке ускользавший от него соленый груздь. – Там все берут процент!
– Было бы что продавать… Бездарь!
Этот голос, негромкий, но ясный, прозвучал за спиной у Александры. Она невольно обернулась. Молодой человек лет двадцати пяти, сидевший на диване, поодаль от стола, слегка кивнул в ответ, встретив ее вопросительный взгляд.
Художник, все больше пьянея, продолжал сетовать на несправедливость публики и придирки критики, а на другом краю стола тем временем разгоралась шумная ссора. Решался сугубо личный вопрос, но так громогласно, что все участники застолья мгновенно вникали в подробности. Александра сразу предположила, что затеявшие ее мужчина и женщина связаны интимными отношениями – уж очень высок был накал взаимной ненависти. Если бы она материализовалась, в комнате вспыхнул бы пожар.
– Ну конечно… – громко, басом, восклицал мужчина, настоящий богатырь, круглолицый, румяный, плечистый. – Позвонить никак было нельзя! В Могилеве же немцы! Телефон и телеграф захвачены!
– Ерунду говоришь! – Соседка по столу, нервная худощавая дама, чуть косенькая и очень сильно накрашенная, улыбалась широко и неискренне. Ее верхние широкие зубы, желтоватые от курения, были испачканы красной помадой. – Я звонила несколько раз, просто сейчас тебе нужно устроить скандал! Ты давно этого ждешь!
– Все прекрасно знают, к кому ты ездила в Могилев! – гудел богатырь. – Изображаешь тут невинную овечку!
– Ты бы клоуна не изображал, было бы хорошо!
– Оба вы клоуны! Мы и жена, одна сатана! – произнес за спиной у Александры молодой человек, по-прежнему негромко, но отчетливо.
На этот раз женщина не оборачивалась. Ей почему-то стало казаться, что эти реплики адресованы лично ей, словно незнакомец хотел ввести ее в курс здешних нравов.
Но самое горячее обсуждение шло на пороге открытого балкона. Те, кто стоял снаружи и курил, перекрикивались с теми, кто сидел за столом. Несколько раз до слуха Александры донеслось название улицы – Первомайская. И вдруг, словно длинная игла, в сознание вонзилась чья-то реплика:
– Да вчера стреляли в подъезде на Первомайской, точно вам говорю! В какую-то туристку!
– Ограбить хотели? – спрашивал один из пирующих.
– Да кто знает… Главное, не убили.
– А ты сама откуда знаешь?
– Утром в магазине услышала, женщины говорили.
Александра, тут же утратившая всякий аппетит, бесцельно накалывая на вилку еду, ждала, что скажет молодой человек, до сих пор не оставлявший происходящее без комментариев. Но тот молчал. Обернувшись, она обнаружила, что диван опустел.
«Посидела, отдала дань вежливости, и хватит!» Разом утратив аппетит, она поднялась из-за стола. Хозяйка была занята на кухне, гости ее не удерживали. Выйдя в коридор, Александра вновь навьючила свой багаж. Огляделась в последний раз, колеблясь, проститься ли с заведующей, или уйти по-английски… Внезапно появившийся из кухни молодой человек, на этот раз вооруженный стопкой чистых тарелок, вопросительно поднял брови, увидев ее у входной двери:
– Как это? Вы уходите? Мама расстроится!
«Так это ее сын! – поняла Александра и, ощущая неловкость, натянуто улыбнулась. – Получается, что я пыталась сбежать!»
– Я уезжаю в Минск вечерним поездом, а у меня еще дела… – пояснила художница. – Ничего не поделаешь.
– Погодите! Я сейчас ее позову!
Парень исчез в кухне, и спустя мгновение появилась именинница – раскрасневшаяся, взволнованная, с развившимися локонами, совсем не похожая на ту чопорную даму, которую приходилось наблюдать в музее. Она в неожиданном порыве обняла Александру:
– Ну, раз нужно идти, не могу задерживать… Возвращайтесь к нам, приезжайте осенью, здесь дивные виды! Дайте слово, что приедете!
Александра вынуждена была дать слово, понимая, что вряд ли обстоятельства еще раз приведут ее в Пинск. На прощанье ей хотелось сказать что-то теплое, помимо официальной благодарности за помощь. Она действительно испытывала признательность к этой женщине, от общения с которой сперва ожидала только неприятностей.
– Знаете, – прочувствованно произнесла Александра, – я должна сказать вам большое спасибо за то, что вы так радушно приняли нас в музее, так терпеливо отвечали на все мои вопросы… Теперь-то я понимаю, что это были дурацкие вопросы…
– Это про гобелены? – мгновенно сообразила заведующая. – Ну, пустяки, вы же понимаете, что вышла путаница… Хотелось бы мне начистоту поговорить со Зворунской, насчет представления, которое она устроила, но теперь уж поздно!
– По всей видимости, да! – подтвердила Александра. – Но я просто боялась заводить с вами речь про эти гобелены, потому что, скажу вам честно, меня предупреждали, что вас эта тема может очень рассердить…
– Эта тема?! Рассердить?! – изумленно воскликнула та. – Помилуйте, да почему? Я от вас впервые слышала про этих единорогов!
– Как? – недоверчиво возразила Александра. – В мае один мой знакомый… Не тот, кому Зворунская показала гобелены, другой приезжал в Пинск и заходил в музей. Он, знаете, большой фанат гобеленов… С его слов, он пытался выяснить у вас какие-то подробности насчет этих ковров. И что-то сказал не то… Вы, во всяком случае, рассердились… Почти прогнали его…
Заведующая, не сводя с нее пристального, принявшего загадочное выражение взгляда, медленно заложила за ухо прядь, выбившуюся из прически, и покачала головой.
– Ничего подобного не было, – сказала она после паузы.
– То есть… – растерявшись, Александра не находила слов. – Но как же…
– Весь май, с первого до последнего числа, я была в музее неотлучно, никуда не уезжала, никому своих обязанностей не передоверяла. – Женщина нахмурилась, словно недоверие собеседницы ее глубоко уязвило. – Ваш знакомый что-то перепутал. Никто ко мне не приходил и не спрашивал ни о каких гобеленах. Вы – первая!
– Он журналист… Из Питера… – Александра сделала последнюю, жалкую попытку уцепиться за ускользавшую реальность.
– Никакие журналисты из Питера не приезжали к нам ни в мае, ни в июне… И вообще, в этом году! – отрезала та и повернулась в сторону кухни, тревожно принюхиваясь. – Ой, пирог! Я побегу, а вы… Вы бросьте думать об этих гобеленах! Что-то ваши приятели вам голову морочат! Сдается мне, что оба!
Из кухни раздался испуганный крик:
– Мам, да где ты?! Пирог спалишь!