Грозного и сурового Громовника в народе боялись, но не любили. Поэтому превращение Перуна в официального главу пантеона популярности ему не прибавило, а падение его кровавого культа многие восприняли с удовлетворением и даже злорадством. Новгородская летопись рассказывает о гончаре из пригородного села, который оттолкнул от берега поверженного идола Перуна со словами: «Ты, Перунище, досыта пил и ел, а ныне плыви прочь».
Однако сила мифологического мышления и языческих традиций такова, что даже воспеть падение бога народ мог только с помощью мифов… о нем же. Вот и оказался Добрыня в роли Перуна, а Перун — в роли Змея.
Но отождествление Перуна со Змеем-Ящером началось, видимо, задолго до крещения Руси. В мифологии крайности сходятся, космические верх и низ нередко дублируют друг друга. Старого бога побеждают, отождествляя его с молодым. В южнославянских мифах известны драконы двух видов: небесные огненные змеи и водные халы (аже-даи, ламии). Первые добры и защищают людей от вторых, насылающих засуху и вихри. Новгородский же Перун-ящер — существо водное, хозяин бурного Ильменя и Волхова. Но в воде он постоянно не живет.
Княжеским богом Перун был не только на Руси. На Руяне почитался бог войны Черноглав, изображавшийся с серебряными усами. Внешность его напоминает Перуна (киевского и белорусского). Его святилище было уничтожено лишь через три года после падения Арконы, когда крестился князь руян Яромир.
Можно было проклинать низвергнутого бога, издеваться над ним в былинах и легендах, но хозяйство славянина не переставало зависеть от своевременного дождя. Поэтому одни (судя по «перунчикам» и поучениям) поклонялись Перуну тайком. Другие же заменяли его христианскими святыми и ангелами. Громовниками считались Илья, Георгий (Юрий, Егорий), архангелы Михаил и Гавриил.
Пророк Илья уже в Ветхом Завете имеет черты громовника: вызывает дождь во время засухи, низводит с неба огонь на своих врагов, возносится в небеса на огненной колеснице. Его день (20 июля) в точности совпадает у славян с языческим днем громовника. Не удивительно, что славяне перенесли на него многие черты Перуна. В Болгарии многие церкви Ильи стоят в дубравах на горах. Илья разит нечисть с неба громовыми стрелами, не жалея при этом ни человека, ни животного, ни дома, ни даже церкви. В его день резали быка и справляли общественный пир-братчину. В космогонической легенде он, как уже сказано, изгоняет бесов с неба, а затем похищает у Черта солнце (либо гром и молнию), являясь, таким образом, посредником между небом и землей, Богом и Чертом. Илья не только воин, но и кормилец людей: в украинской колядке жито вырастает там, где он махнет железной плетью.
Но при всем этом грозного Илью боялись, считали суровым и немилостивым к людям, в отличие от доброго Николы. От громовника по-прежнему ждали справедливости, строгости, но не доброты.
Русский фольклор приписывает Илье белого коня и огненный меч. Как оружие громовника меч известен лишь славянам, балтам и иранцам. Мечом вооружен авестийский Веретрагна, а скифы и сарматы вообще почитали соответствующего ему бога войны (греки звали его «Ареем скифским») в виде меча, воткнутого сверху в кучу хвороста. Осетины — потомки сарматов — видели в молнии блеск меча героя-громовника Батрадза. Персы верили, что мечом-молнией владел святой халиф Али.
Видимо, мотив грозового меча попал к славянам от иранцев. Ведь именно от киммерийцев и скифов славяне впервые познакомились с мечом (ранее, в энеолите и бронзовом веке, были лишь медные и бронзовые кинжалы). Следует заметить, что меч долгое время был оружием знати. В курганах рядовых скифов обычно находят лишь наконечники стрел.
Радугу индоиранцы считали луком Индры, Али, Рустама. Славяне тоже видели в ней небесный лук («Ах ты, радуга-дуга, ты убей мужика!»).
Земным подобием громовника у индоевропейцев был бродячий воин-богатырь: греческий Геракл, иранский Рустам, русский Илья Муромец[26]. Последнего белорусы и мордвины отождествляли с Ильей-пророком. Муромский богатырь разбивает стрелами дубы и маковки церквей, сбрасывает с дубов Соловья-Разбойника (злого бога ветра), побеждает Змея (в белорусской сказке). Он напоминает громовника не только своими подвигами, но и склонностью к хмельному питью: сбитые с церквей золотые маковки пропивает, щедро угощая голь кабацкую.
Нрав у Муромца гордый, независимый, порой буйный. Отчасти поэтому он терпит гонения и несправедливости от князя Владимира, как Геракл от Еврисфея, а Рустам — от Кай-Кауса. За этим конфликтом героя и царя, Громовника и Красного Солнышка стоит социальный конфликт, идущий из глубокой древности.
Общество древних индоевропейцев делилось на три сословия: мудрецов (шаманов и старейшин), воинов (вождей и дружинников) и простых общинников-производителей. Покровителем старейшин был бог Солнца, а ноинов — Громовник (индийские Митра и Индра). Воин защищал племя, но правил-то им старейшина. Нередки между ними вспыхивал раздор, и тогда старейшина обвинял воина в буйстве и непослушании, а тот его — в неблагодарности, несправедливости и трусости. В конечном счете восторжествовали воины: царская власть перешла от жреца-старейшины к военному вождю. Но проблема общественного долга, вынуждающего воина служить бездарной и несправедливой власти, пережила тысячелетия. Достаточно вспомнить отношения Суворова и Павла I.
Михаил, архистратиг небесного воинства, в славянских поверьях, заговорах и легендах дублирует Илью-Перуна: разит громовыми стрелами и пламенным копьем нечисть, громит и гонит с неба бесов, отнимает у Черта похищенное солнце (или огненный меч). В былинах ему соответствует Михайло Потык. О злоключениях этого богатыря, едва не погубленного коварной женой-ведьмой, и о весьма сходной истории Добрыни и колдуньи Маринки речь пойдет ниже, в главе о женах Перуна. Отметим лишь, что герой, подобный громовнику, становится здесь жертвой собственных недостатков — женолюбия и пристрастия ко хмелю.
Черты громовника имеют и два сербских эпических героя (юнака). Змей Огненный Волк рожден от огненного змея, в «сорочке» или с волчьей шерстью. Он дышит огнем, из глаз мечет молнии. Может, подобно Волху Всеславичу, оборачиваться волком, птицей и т. д. и оборачивать свою дружину. Он и его конь имеют позолоченные крылья, а на груди героя переплетается змея. Вилы усыпляют его вином из золотой чаши и водят вокруг него хоровод. Преданного женой, его убивает турок Джерелез-Алия. Бьется юнак-оборотень ночью, а убивают или усыпляют его днем.
Змей-Деспот-Волк (исторически — Вук Бранкович, участник Косовской битвы) тоже рожден огнедышащим, в волчьей шапке, с орлиным крылом, со «змеиным кругом» на груди. Он побеждает змея, летающего ночами к сербской царице Милице. Джерелез-Алия, усыпив героя вином из золотой чаши, похищает его невесту, но юнак убивает турка стрелой.
Оба эти юнака сочетают черты «грозового» героя и героя «одинического», «велесова», Перуна и Велеса (а также, возможно, Ярилы — волчьего пастыря; см. ниже). Народная фантазия уподобляла популярного воителя богу или даже нескольким богам.
О родословной Перуна прямых данных нет. Индра считался сыном Дьяуса или бога-ремесленника Тваштара. Илья Муромец в былине — сын пахаря, а в белорусской сказке — кузнеца. Вероятно поэтому, что Перун был, подобно Даждьбогу, сыном Сварога, кузнеца и земледельца. В святилище IV–VI вв. в Иванковцах стояли три идола: четырехликий, одноликий четырехгранный и одноликий, бородатый, с мечом. Вероятно, они изображают Рода, Сварога и Перуна — три поколения рода богов. И от поколения к поколению облик божества все более очеловечивается.
Перун — типичный воин-варвар со всеми его достоинствами и недостатками. Отважный и гневный, суровый, жестокий и вспыльчивый, любитель женщин и хмельного, он тем не менее защищал добро и карал зло. Его боялись и чтили, хотя и не любили. В общине славянских богов он был князем-воеводой и постепенно прибирал к рукам верховную власть.
Даждьбог — Солнце-Царь
(Хорс, Зоревик, Иван Сучич, Иван Быкович, Иван Попялов, Радигост, Ладо, «Марс», Иван (Ян), Иван Царевич, Иван Годинович, Дабог, Флинц, Божич, Коляда, Ютробог.)
Из всех стихий славяне больше всего любили солнце. Его называли святым, праведным, светлым, чистым. Избегали указывать на него пальцем, даже поворачиваться к нему спиной. Солнце считали добрым, справедливым, защитником слабых и угнетенных. Им клялись. Это вполне соответствует индоевропейским представлениям о боге солнца. Индоиранский Митра — бог солнца (и шире — света), покровитель договоров и клятв. Он добр к людям (само его имя означает «друг»), но при этом всегда видит несправедливость и готов ее покарать. Греческий Аполлон — покровитель всего прекрасного, гармоничного, упорядоченного. Сама постоянность ежедневного пути солнца по небу рождала представление о нем как о гаранте справедливости, равенства, социальной гармонии.
Скандинавский Бальдр — самый прекрасный и безгрешный из богов. Погубленный злым Локи, он в грядущем воскреснет и будет царствовать в новом мире, когда старый мир, преисполнившись насилием и пороком, погибнет в мировом пожаре. Об огненной гибели-возрождении мира говорят и индийские мифы. Здесь последнюю битву с силами зла возглавляет красный всадник Калкин — аватара солнечного Вишну. (Вспомним Солнце — красного всадника в русской сказке.) Эсхатологический красный всадник есть и в иранской традиции.
Сходство этих мифов с библейской эсхатологией не случайно. Представления о грядущем спасителе, конце света, последней битве, страшном суде, обновлении мира в иудео-христианской традиции сложились под явным влиянием Ирана. В частности, зороастрийцы верили в приход трех спасителей (саошьянтов), сыновей Заратуштры, младший и самый главный из которых — Хварачитра, «Солнце-рожденный». Индоевропейский бог солнца — не только грядущий обновитель мира, но и правитель блаженной страны, где социального зла уже нет, отсутствуют нужда, угнетение, войны, царит благочестие, мудрость и справедливость. Это — индийские Швета-двина и Меру, греко-скифская Гиперборея, иранская Кангха (Кангдиз), центрально-азиатская Шамбала, Беловодия русских старообрядцев. Страна эта лежит далеко на севере или на востоке (Беловодия), за высокими горами и морем. Именно оттуда выведет на последнюю битву непобедимую рать спаситель мира — Калкин, Хварачитра, Гэсэр, Ригден-джапо (правитель Шамбалы). Русские крестьяне верили, что из Беловодии придет с войском царь Константин (тот самый, от имени которого выступали декабристы) и принесет народу волю.