– Благодарю вас за эти слова, принц. Я уверена, мы оба будем счастливы, если при дворе воцарится согласие. Мы должны сделать для этого все возможное.
Вот этим, подумал Орамен (Реннеке подошла к Харн сбоку, взяла ее руки в свои, пожала их и заговорила о том, как невыносима ее скорбь), и придется ограничиться. Нет, его не отвергли с порога, но он ожидал вовсе не этого. Он перехватил мимолетный взгляд Харн, пока Реннеке продолжала свою речь, поклонился и отвернулся.
– Как идут приготовления, фельдмаршал? – спросил Орамен у недавно назначенного главнокомандующего.
Костлявый до отвращения Верребер стоял с бокалом в руке, глядя на хлеставший за окном дождь. Повернувшись, он сверху вниз посмотрел на Орамена.
– Удовлетворительно, ваше высочество, – мрачно ответил военачальник.
– Судя по слухам, наступление начнется через десять дней.
– Я тоже слышал об этом, ваше высочество.
Орамен улыбнулся:
– Мой отец был бы счастлив возглавлять нашу армию сейчас.
– Да, ваше высочество.
– Нам сильно будет его не хватать? Я хочу сказать, в исходе кампании нет сомнений?
– Это большая потеря, ваше высочество, – сказал Верребер. – Но он оставил армию в превосходном, как никогда, состоянии. И солдаты, конечно, горят желанием отомстить за его смерть.
– Гм, – проговорил Орамен, нахмурившись. – Я слышал, что пленные делдейны после его смерти были перерезаны.
– Убиты, ваше высочество. Война есть война.
– Но это случилось после сражения. По всем правилам, обращение с ними должно быть таким, какого мы бы хотели для наших пленных.
– Да, и после сражения тоже были убитые, сэр. Это достойно сожаления. Солдаты, несомненно, ослепли от горя.
– А вы были с ним в момент смерти, дорогой Верребер? Вы помните такой приказ?
Фельдмаршал подался назад и чуть подтянулся: он явно чувствовал себя не в своей тарелке.
– Ваше высочество, – сказал он, глядя на принца поверх своего большого и длинного носа, – это прискорбно, но порой бывает так, что обходить молчанием некоторые вещи – благо для всех. Лучше не бередить свежую рану. Это не принесет ничего, кроме боли.
– Ах, Верребер, меня не было у смертного одра моего отца. И мне надо знать, как это произошло, – ведь я же сын. Не поможете ли вы запечатлеть это событие в моей памяти, чтобы я мог наконец оставить его в прошлом? Иначе мне будет казаться, что сцена, слова, поступки постоянно меняются, потому что для меня нет определенности. Это станет застарелой раной, я буду бередить ее снова и снова.
Фельдмаршал выглядел очень смущенным – Орамен никогда его таким не видел.
– Я не был с вашим отцом, когда он умирал, – сказал Верребер. – Я был с экзальтином и получил известие в дороге, а потом долго стоял снаружи здания – не хотел мешать, пока там пытались спасти короля. Я не слышал, чтобы ваш отец отдавал такой приказ касательно пленных, но это не значит, что приказа не было. Впрочем, уже не важно. Умерщвлен враг по приказу или в приступе горя, его не воскресить.
– Нет, я не желаю обсуждать это, – сказал Орамен. – Меня больше волнует репутация отца.
– Должно быть, его мучили сильная боль и отчаяние, ваше высочество. В таких случаях люди не могут отвечать за свои поступки. Они становятся сами не свои и говорят такие слова, каких обычно никогда бы не сказали. Даже самые отважные люди. Смерть не всегда бывает назидательной. Повторяю, ваше высочество, лучше в этом не копаться.
– Вы хотите сказать, что отец умер совсем не так, как жил? Он счел бы это тяжелым обвинением.
– Нет, ваше высочество, я этого не говорю. И в тот момент, когда он умер, меня рядом не было. – Верребер помолчал, словно не зная, как точнее выразиться. – Ваш отец был храбрейшим из всех, кого я знал. Не представляю, чтобы он не проявил стойкости перед лицом смерти, как делал не раз, смотря ей в глаза. Но он был не из тех, кого сильно влекло прошлое. Даже совершив ошибку, он извлекал из нее урок, а потом забывал о ней. Мы должны поступать так, как поступил бы он, и смотреть в будущее. А теперь, ваше высочество, прошу прощения, но меня ждут в штабе. Планирование операции еще далеко не закончено.
– Конечно, Верребер, – сказал Орамен, прикладываясь к бокалу. – Я не хотел задерживать вас или без надобности растравлять какие-то раны.
– Да, ваше высочество. – Фельдмаршал поклонился и вышел.
Орамен счел себя в какой-то мере избранным – ему столько удалось извлечь из Верребера, слывшего молчуном. Этого совсем нельзя было сказать об экзальтине Часке – следующем, к кому обратился принц, желая знать все обстоятельства смерти отца. Экзалтин был округл телом и лицом, а в темно-красных одеяниях казался еще толще. Он разразился длинной историей о своем присутствии при последних минутах короля, сводившейся к тому, что его, Часковы, глаза были полны слез, а в ушах стоял единогласный скорбный плач, так что ничего толком он, Часк, не запомнил.
– А как продвигаются ваши занятия, юный принц? – спросил экзальтин так, словно возвращался к более важной теме. – Продолжаете черпать из источника знаний? Да?
Орамен улыбнулся. Он привык к тому, что взрослые спрашивают о его любимых школьных предметах, когда не могут придумать ничего другого или хотят уйти от неприятного разговора. А потому он отделался общими словами и удалился.
– Говорят, что мертвые смотрят на нас из зеркал. Это правда, Джильюс?
Королевский врач повернулся с испуганным лицом, потом споткнулся и чуть не упал.
– Ваш… да, принц Орамен.
Доктор был маленьким человечком и обычно выглядел напряженным и нервным. Но сейчас его словно переполняли бодрость и энергия. Кроме того, он непрерывно покачивался и смотрел стеклянным взглядом, отчего казался выпившим. Перед тем как Орамен подошел к нему, он смотрел на свое отражение в одном из зеркал, которые покрывали половину стен зала. Орамен искал доктора, пробираясь сквозь толпу, принимая выражения сочувствия, не скупясь на подобающие случаю комплименты и стараясь казаться – и быть – исполненным скорби, мужества, спокойствия и достоинства одновременно.
– Вы видели моего отца, Джильюс? – спросил Орамен, кивая на зеркало. – Он там был? Смотрел на нас?
– Что, что такое? – спросил маленький доктор. От него пахло вином и какой-то едой. Наконец он словно возвратился к реальности, повернулся, снова покачнувшись, и заглянул в высокое зеркало. – Что? Мертвые? Нет, я никого не видел. Честное слово, никого, мой принц.
– Видимо, смерть моего отца сильно повлияла на вас, мой добрый доктор.
– Разве могло быть иначе? – спросил Джильюс. Его докторская шапочка сползла на ухо и на лоб, чуть ли не закрыв правый глаз. Из-под шапочки торчали клочки седых волос. Доктор заглянул в свой бокал, почти пустой. – Разве могло быть иначе?
– Я рад, что нашел вас, Джильюс, – сказал Орамен. – Я хочу поговорить с вами с того самого дня, как был убит отец.
Доктор закрыл один глаз и, прищурившись, посмотрел на него.
– Да? – произнес он.
Орамен с детских лет видел вокруг себя пьяных. Вообще-то, пьянство было ему не по душе (вряд ли стоило упорно добиваться головокружения вместе с тошнотой), но ему нравилось сидеть в одной компании с выпившими – он уже знал, что в этом состоянии люди нередко выдают свою тщательно скрываемую сущность, выбалтывают разные сведения или слухи, чего не стали бы делать так поспешно в трезвом виде. Он подумал, что нашел Джильюса слишком поздно – тот уже успел порядком набраться, – но все равно решил попробовать.
– Вы были с моим отцом, когда он умирал, несомненно.
– Это была несомненная смерть, вы правы, ваше высочество. – Доктор зачем-то попытался улыбнуться. Но скоро улыбка исчезла, сменилась выражением отчаяния. Потом он уронил голову, так что лица уже не было видно, и принялся бормотать примерно следующее: – Что, почему несомненная? Какая еще несомненная? Джильюс, ты идиот…
– Доктор, я хочу знать о последних минутах отца. Для меня это важно. Я чувствую, что не обрету покоя, пока не узнаю. Пожалуйста… вы можете припомнить?
– Покой? – сказал Джильюс. – Что за покой? Что за покой тут может быть? Покой… покой – это благо. Обновляет организм, расслабляет нервы, восстанавливает мышцы, позволяет снять механическое напряжение с главных органов. Да, это покой, и мы можем стремиться к нему. Смерть – это не покой, нет, смерть – это конец покоя. Смерть – это гниение и разложение, а не укрепление! Не говорите мне о покое! Какой тут может быть покой? Скажите мне? Где покой, когда наш король в могиле? Для кого? А? Я так не думал!
Орамен отступил от разбушевавшегося доктора. Можно было лишь догадываться о силе чувств несчастного. Как он, должно быть, любил короля! Как отчаянно переживал его потерю – тем более что оказался не в силах его спасти! Два главных ассистента доктора подошли к нему и подхватили под руки с обеих сторон. Один взял у Джильюса бокал и сунул в карман. Второй взглянул на Орамена, нервно улыбнулся, пожал плечами и пробормотал некое извинение, в конце которого стояло «ваше высочество».
– Что? – вопросил Джильюс. Голова его моталась туда-сюда, словно на сломанной шее, зрачки вращались: доктор пытался разглядеть, кто поддерживает его. – Мои могильщики? Уже? Чтобы я предстал перед судом коллег? Обвинение перед тенями умерших врачей прошлого? Бросьте меня в зеркало. Дайте мне отразить… – Доктор закинул назад голову и завыл: – О, мой король, мой король!
Рыдая, он обмяк в руках ассистентов. Те уволокли его.
– Дорогой Орамен, – сказал тил Лоэсп, неожиданно возникнув рядом с принцем, и посмотрел вслед Джильюсу и его помощникам, – видимо, доктор слишком сильно утешался вином.
– Больше его ничто не утешит, – проговорил принц. – Я чувствую, что его горе превосходит мое.
– Есть уместная скорбь, а есть неуместная, вы так не думаете? – сказал тил Лоэсп, встав рядом с Ораменом.
Он возвышался над принцем, а его волосы в мерцании свечей отливали сединой. В темно-красных штанах и длинном фраке он казался не менее массивным, чем полностью облаченный в доспехи – тем вечером, когда привез тело короля с поля боя. Орамен уже устал быть вежливым.