– Хорошо, – небрежно сказал Хирлис, затем подался вперед, упер локти в стол и сложил руки у себя под подбородком. – Ну а теперь вернемся к вам. Вы проделали долгий путь, принц. Полагаю, лишь для того, чтобы увидеть меня?
– Совершенно верно.
– И не только с намерением сообщить мне о гибели моего старого друга Нериета. Хотя, конечно, мне льстит, что я узнаю об этом от живого свидетеля, а не из новостей.
– Вы правы. – Фербин подтянулся на своем стуле и расправил плечи. – Я ищу вашей помощи, мой добрый Хирлис.
– Понимаю, – задумчиво кивнул тот.
– Вы в состоянии мне помочь? Вы мне поможете?
– Каким образом?
– Вернуться на Восьмой, чтобы помочь мне отомстить за убийство отца.
Хирлис откинулся на спинку и покачал головой:
– Не могу, принц. Я нужен здесь, я связан обязательствами. Я работаю на нарисцинов. И даже при желании не мог бы вернуться на Сурсамен в ближайшем или более отдаленном будущем.
– Вы хотите сказать, что и желания у вас нет? – спросил Фербин, не скрывая неудовольствия.
– Принц, мне очень больно, что ваш отец умер, и еще больнее, что он умер именно таким образом.
– Вы уже говорили это, сударь.
– И говорю еще раз. Ваш отец одно время был моим другом, и я очень уважаю его. Но не мое дело исправлять несправедливость, случившуюся в глубинах далекого пустотела.
Фербин встал.
– Вижу, что ошибся в вас, сударь, – сказал он. – Мне говорили, что вы добрый и почтенный человек. Но это оказалось не так.
Холс тоже встал, хотя и медленно, решив, что, если Фербин бросится прочь (вот только куда?), лучше последовать за ним.
– Выслушайте меня, принц, – рассудительно сказал Хирлис. – Я желаю вам всех благ, а тилу Лоэспу и его заговорщикам – бесславного конца. Но помочь вам я не в силах.
– И не желаете! – рявкнул Фербин, чуть не брызгая слюной.
– Ваша война – не моя война, принц.
– Моя война должна быть войной всех, кто верит в справедливость!
– Неужели, принц? – улыбаясь, сказал Хирлис. – Да вы только послушайте себя.
– Это лучше, чем слушать вас с вашим оскорбительным благодушием!
Хирлис озадаченно посмотрел на него:
– А чего именно вы хотите от меня?
– Чего-нибудь! Чего угодно! А вы не делаете ничего. Сидите и самодовольно усмехаетесь!
– А почему вы сами ничего не делаете, Фербин? – все так же рассудительно спросил Хирлис. – Может, вам лучше было бы остаться на Восьмом, а не тащиться за тридевять земель, чтобы увидеть меня?
– Я не воин, о чем прекрасно знаю, – горько проговорил Фербин. – У меня нет ни навыков, ни склонности к этому делу. Мне не хватает мужества вернуться ко двору, заглянуть в глаза тилу Лоэспу и сделать вид, будто я ничего не знаю, плести заговор, пряча его за дружеской улыбкой. Увидев его, я бы вытащил свой меч или схватил его за горло, но все обернулось бы лишь к худшему. Я знаю, что мне нужна помощь, и прилетел сюда просить вас о ней. Если помощи не будет, прошу выпустить нас отсюда и сделать все возможное, чтобы я поскорее встретился со своей сестрой Джан Серий. Остается надеяться, что она не заразилась культурианским безразличием.
– Принц, – вздохнул Хирлис, – сядьте, пожалуйста. Нам есть еще что обсудить. Я могу помочь вам иным образом. И мы должны поговорить о вашей сестре. – Он показал на стул, оставленный Фербином. – Прошу вас.
– Хорошо, сударь, – сказал Фербин, усаживаясь. – Но все это прискорбно, я разочарован.
Холс тоже сел – с радостью. Вино ему понравилось, и выпить лишь полбокала было бы настоящим преступлением. Хирлис принял прежнюю позу, опершись головой на руки. На его лбу обозначилась морщинка.
– Почему тил Лоэсп сделал то, что сделал?
– Мне все равно! – сердито сказал Фербин. – Важно, что он это сделал!
Хирлис покачал головой:
– Не могу согласиться, принц. Если у вас появится шанс исправить причиненное зло, следует знать, какие мотивы двигали врагом.
– Власть, конечно! – воскликнул Фербин. – Ему хотелось сесть на трон, и он добьется своего, как только убьет моего младшего брата.
– Но почему именно тогда?
– А почему нет?! – Фербин ударил сцепленными кулаками по каменной столешнице. – Мой отец проделал всю работу, выиграл все сражения. Или почти выиграл. В такой момент трус и наносит удар – когда славу можно похитить, не имея мужества завоевать ее в бою.
– Но нередко проще быть вторым, принц, – заметил Хирлис. – Трон – безрадостное место, и чем ближе к нему, тем это яснее. Есть выгода в том, чтобы иметь огромную власть без связанной с ней ответственности. Особенно если знать, что даже король не абсолютно всевластен, что есть кто-то сильнее его. По вашим словам, тилу Лоэспу доверяли, его вознаграждали, ценили, уважали… Зачем ему рисковать всем этим ради последнего шажка к той власти, которая, как ему известно, опутана ограничениями?
Фербин сидел, кипя от негодования, но решил на сей раз ничего не отвечать. Хирлис, пользуясь этим, отвернулся и сказал вполголоса:
– А вы знаете? Вы там наблюдаете? Вам разрешено?
Принц больше не мог это выносить.
– Вы прекратите разговаривать с этими фантомами?! – закричал он, снова вскакивая на ноги, стул его перевернулся; Холс только-только улучил минутку, чтобы спокойно пригубить вина из бокала, теперь ему пришлось мигом все проглотить и быстро вскочить на ноги вслед за принцем, отирая рот рукавом. – Эти воображаемые демоны съели весь ваш разум, сударь!
Хирлис покачал головой:
– Разве воображаемые, принц? Будь на Сурсамене подобные системы наблюдения, ваши трудности могли бы разрешиться.
– Что вы несете?! – прошипел Фербин сквозь зубы.
Хирлис снова вздохнул:
– Принц, прошу вас, сядьте… Нет, не надо, лучше я встану. Давайте все будем стоять. Хотя нет… ступайте за мной. Я кое-что покажу вам.
Воздушный корабль – гигантский темный пузырь – плыл в отравленном воздухе над все еще пылающим полем боя. Они прибыли сюда в небольшом воздухоплане Хирлиса, который беззвучно поднялся со дна очередного гигантского кратера и с шелестом полетел сквозь облака и дым, потом сквозь прозрачный воздух – на кровавый закат. Сгущался сумрак; вдалеке, на горизонте, порой мелькали желто-белые вспышки. Серые и красноватые кольца и круги покрывали темную холмистую землю. Они подлетели к воздушному кораблю, ярко подсвеченному со всех сторон, зеркальная поверхность его посверкивала. Словно некое предостережение, он висел высоко над изрезанной багровыми шрамами землей.
Воздухоплан причалил к широкой палубе под брюхом гигантского судна. Туда-сюда сновали воздушные суда: прилетали, набитые ранеными, а улетали пустые, если не считать возвращающихся санитаров. Тихие стоны наполняли теплый, пахнущий дымом воздух. Хирлис провел принца с Холсом по винтовой лестнице в палату, уставленную гробоподобными койками. На каждой лежали без сознания солдаты – бледные, низкорослые. Холс окинул взглядом этих безжизненных на вид людей и испытал укол зависти – им, по крайней мере, не нужно было вставать, ходить, взбираться по лестницам при этой жуткой силе тяжести.
– Знаете, – тихо сказал Хирлис, двигаясь между слабо светящихся коек-гробов; Фербин и Холс шли сзади, четыре невидимых охранника были где-то рядом, – есть такая теория: все, что мы воспринимаем как реальность, – это лишь иллюзия, навязанная нам галлюцинация.
Фербин промолчал. Холс решил, что Хирлис обращается к ним, а не к своим демонам, или как их там, а потому отозвался:
– У нас есть секта, которая исповедует примерно ту же веру, сударь.
– И это не такая уж редкость. – Хирлис кивнул на больных. – Они спят и видят сны, которые по разным причинам внушаются им. В спящем состоянии они будут считать, что их сны и есть реальность. Мы знаем, что это не так, но можно ли быть уверенным, что наша собственная реальность окончательна и неоспорима? Не существует ли другой, внешней реальности, которую мы можем увидеть при пробуждении?
– И что же делать простому человеку, сударь? – покачал головой Холс. – Нужно жить, где бы мы ни оказались на самом деле.
– Верно. Но мысли о таких вещах влияют на то, как мы проживаем свою жизнь. Некоторые считают, что с точки зрения статистики мы должны жить внутри иллюзии: шансы на это слишком высоки.
– Мне кажется, сударь, – сказал Холс, – что всегда найдутся люди, готовые поверить во что угодно.
– Ну а я убежден, что они ошибаются, – ответил Хирлис.
– Насколько я понимаю, вы размышляли над этим? – спросил Фербин как можно язвительнее.
– Да, принц, размышлял, – сказал Хирлис, продолжая вести их мимо спящих раненых. – И я основываю свои доводы на нравственности.
– Неужели? – Презрение Фербина теперь уже не было напускным.
Хирлис кивнул:
– Предположим, все, о чем нам говорят, не менее реально, чем наш собственный опыт, иными словами: история Вселенной, полная пыток, убийств и геноцида, реальна. Если она контролируется кем-то или чем-то, то создатели этой иллюзии – настоящие чудовища. Они должны быть начисто лишены порядочности, сострадания и жалости, если допускают все это, если все это происходит с их ведома. А ведь история по большей части выглядит именно так, господа.
Они подошли к наклонным, смотрящим вниз окнам, из которых открывался вид на изрытую ямами и воронками поверхность. Хирлис показал рукой на койки-гробы, а потом на землю внизу, где там и сям мелькали вспышки.
– Война, голод, болезни, геноцид. Смерть в миллионах разных форм, зачастую мучительная и долгая. Какой бог создаст Вселенную, где его творения испытывают такие страдания или причиняют их другим? Какой создатель параллельной реальности или судья в игре задаст начальные условия, приводящие к таким ужасным последствиям? Кем бы он ни был – богом или программистом, обвинение в его адрес будет одно: бесконечный садизм, преднамеренная, варварская жестокость в невыразимо страшном масштабе.
Хирлис с надеждой посмотрел на них.
– Понимаете? – сказал он. – Следуя этой логике, мы в конечном счете должны оказаться на низшем уровне реальности. Или на высшем – как посмотреть. Реальность может порождать самые нелепые случайности – встретив такие в романе, мы ни за что в них не поверим. А потому только реальность – творимая в конечном счете материей в ее первозданном виде – может быть так немыслимо жестока. Все, способное мыслить, все, способное проникнуться понятиями вины, справедливости или нравственности, воспримет такую дикость – если она допущена сознательно – как проявление абсолютного зла. Нас спасает нежелание думать. Но оно же является нашим проклятием. Так мы становимся сами для себя учителями нравственности, и бежать от этой ответственности невозможно, как невозможно взывать к некой высшей силе, которая, на наш взгляд, искусственно сдерживает или направляет нас.