Орамен отпустил сиделку – чопорную женщину средних лет, грозную на вид, – и тогда уже со стонами и гримасами позволил Негюсту одеть себя. Когда с этим было почти покончено, Орамен, в официальном облачении, готовый к своему первому публичному появлению через три дня после взрыва, вытащил свой церемониальный меч и попросил Негюста обследовать его кончик, держа его на уровне глаз слуги, почти касаясь его носа. От этого усилия рука Орамена застонала от боли.
Негюст был само недоумение. К тому же он выглядел немного комично, когда скосил глаза на кончик меча в такой близости от своего лица.
– Чего я ищу, ваше высочество?
– Вот об этом я тебя и спрашиваю, Негюст, – тихо сказал Орамен. – Чего ты ищешь?
– Ваше высочество?
Негюст с крайне недоуменным видом начал поднимать правую руку, чтобы прикоснуться к кончику меча.
– Оставь его! – резко сказал Орамен. Негюст опустил руку. – Тебя в самом деле так сильно укачивает в воздухе?
– Ваше высочество?
На лбу Негюста собрались морщины, словно то был не лоб, а вспаханное поле. «Такие глубокие, – подумал Орамен, – завязнуть можно».
– Ты очень вовремя отсутствовал, парень, когда все мои близкие были обречены на смерть.
– Ваше высочество? – снова сказал Негюст с таким лицом, будто собирался заплакать.
– Прекрати твердить «ваше высочество», – мягко сказал Орамен, – или, клянусь, я воткну меч в один из твоих идиотских глаз.
– Ваше высочество, да я недавно харчей накидал при одном только виде этой летающей твари! Клянусь вам! Спросите кого угодно! Я не желаю вам зла, ваше высочество! Вы не можете меня подозревать, не можете, ваше высочество! – Негюст был потрясен, ошарашен. – О господи! – слабым голосом произнес он и осел, соскользнул по стене, тяжело ударившись задом о пол вагона, колени его разошлись в разные стороны; Орамен опустил кончик меча, чтобы тот по-прежнему почти упирался в нос парня. – Ах, ваше высочество! – Негюст закрыл лицо руками и зарыдал. – Ах, ваше высочество, убейте меня, если вам так хочется. Лучше уж умереть, чтобы доказать мою невиновность, чем жить без вас свободным человеком, но быть обвиненным, пусть даже всего лишь в вашем сердце. Ногу за волосок. Я поклялся в этом господину Фантилю, когда он говорил мне, что я должен защищать вас до последнего дыхания и быть вашим самым преданным слугой. Да я предпочту отдать руку или ногу, чтобы с вас не упал ни один волосок!
Принц с решительным и безучастным выражением, сквозь звон в ушах, слушал лепет Негюста, приглушенный из-за ладоней на лице, и глядел на рыдающего слугу. Наконец Орамен сунул меч в ножны – это движение тоже отдалось болью, хотя и терпимой, – потом наклонился, взял Негюста за руку, влажную и горячую от слез, потянул вверх, поднимая парня на ноги, и улыбнулся ему. От рыданий лицо Негюста покраснело, глаза распухли. Он вытер нос рукавом и громко шмыгнул, а когда моргнул, крохотные капельки влаги упали с век.
– Успокойся, Негюст, – сказал Орамен, легонько похлопывая его по плечу. – Ты – моя защита и моя совесть в этом деле. Я отравлен слишком поздно открывшимся заговором против меня. Мне сделали запоздалую прививку против предательства, и у меня случилось осложнение – приступ подозрительности: каждое лицо рядом со мной внушает мне сомнения, а в каждой руке, даже протянутой с намерением помочь, мерещится нож. Но вот тебе моя рука. Прими извинения. Я был несправедлив к тебе – считай, что тем самым ты тоже пострадал от взрыва. Мы заражаем самых близких нам людей, когда они заботятся о нас, при этом не желая им зла.
Негюст проглотил слюну, снова шмыгнул носом, вытер ладонь о штаны и взял протянутую Ораменом руку:
– Ваше высочество, я клянусь…
– Помолчи, Негюст. Больше ничего не надо говорить. Побалуй меня тишиной. Поверь, она мне очень нужна. – Он повел плечами, чувствуя, как все кости противятся этому движению, и сжал зубы. – Скажи, как я выгляжу.
Негюст шмыгнул носом. Робкая улыбка озарила его лицо.
– Очень хорошо, ваше высочество. Просто шикарно, я бы сказал.
– Тогда идем. Настало время показать мое бедное лицо людям.
После взрыва Воллирд тоже бросился было в штольню, сжимая карабин, но потом вернулся. Его окликнул кто-то из бригадиров, и Воллирд, застрелив его, пустился в подплощадную темноту, преследуемый руководителем взрывных работ на раскопках. Впрочем, возможно, рыцарь взял его в заложники – сообщения расходились. Позднее взрывника нашли неподалеку, тоже застреленного.
В живых после взрыва и пожара в конце штольни (сильно пострадавшей и частично обрушившейся) остались немногие. Раскопки вокруг черного куба – который счастливым образом, похоже, остался цел – пришлось надолго отложить. Поатас, казалось, винил во всем Орамена.
Орамен собрал двор в самом большом из шатров, позвав всех, о ком вспомнил. Был здесь и ворчащий Поатас, раздраженный из-за вынужденного отсутствия на раскопках. Но он получил распоряжение прибыть вместе с остальными и явно считал, что неразумно противиться приказу принца, только что избежавшего гибели.
– Прошу понять, что я не обвиняю тила Лоэспа, – сказал Орамен в конце своей речи. – Я обвиняю тех, кто имеет доступ к его ушам и полагает, что знает о его тайных желаниях. Если Мертис тил Лоэсп и виновен в чем-то, то лишь в том, что не сумел разглядеть в своем окружении людей, не столь достойных и не столь преданных власти закона и всеобщему благу, как он сам. На меня велась самая подлая охота, и мне пришлось убить не одного, а трех человек, только чтобы защитить свою жизнь. Благодаря везению или провидению я избежал участи, которую прочили мне эти негодяи, но вместо меня пострадали непричастные ни к чему люди.
Орамен помолчал, опустив взгляд, дважды тяжело вздохнул и прикусил губу, прежде чем снова поднять глаза. Если присутствующие решат, что он с трудом подавляет рыдания, – что ж, пускай.
– Не прошло и сезона, как я потерял своего лучшего друга в Пурле, при свете дня. Всего четыре дня назад здесь, в темноте шахты, погибло пятьдесят добрых людей. Я прошу прощения у их теней и у выживших за то, что позволил своей молодой доверчивости ослепить меня и не разглядел ненависти, которая мне угрожала.
Орамен возвысил голос. Он чувствовал усталость и боль, в ушах по-прежнему звенело, но он был исполнен решимости не подавать виду.
– Все, что я могу предложить им взамен прощения, на которое надеюсь, – это поклясться, что отныне буду начеку и не стану подвергать опасности окружающих. – Орамен замолчал и оглядел собравшихся; генерал Фойз и прочие начальствующие лица, назначенные тилом Лоэспом, были обеспокоены происходящим. – И поэтому я прошу всех вас сделаться моими часовыми. Я официально учреждаю стражу из самых надежных ветеранов, присутствующих здесь, чтобы они добросовестно защищали меня и таким образом обеспечили законное преемство власти. Но я прошу всех вас делать что-нибудь посильное для обеспечения моей безопасности и достижения нашей цели. Кроме того, я отправил гонца к фельдмаршалу Верреберу, чтобы сообщить о покушении на меня, с просьбой проявить всегдашнюю преданность и выслать сюда отряд отборных войск для защиты всех нас… Вы заняты важнейшей работой. Я поздно прибыл к месту этого великого начинания, но оно стало частью меня, так же как частью вас. И я прекрасно понимаю, что это за привилегия – оказаться здесь в тот момент, когда раскопки приближаются к своему зениту. Я и не думаю учить вас работать. Джерфин Поатас лучше меня знает, что делать; вы лучше всех знаете, как это делать. Я только прошу вас: проявляйте бдительность, ради нашего блага. Клянусь МирБогом, мы здесь делаем великое дело, какого больше никогда не будет в истории Сурсамена!
Он наклонил голову, словно в знак приветствия, а потом, когда не успел еще сесть и когда в глотках присутствующих еще только начал формироваться далекий намек на звук – пока неопределимый, – Негюст Пуибив, сидевший сбоку от возвышения, вскочил на ноги и заорал во все горло:
– Спаси МирБог нашего доброго принца-регента Орамена!
– Да здравствует принц-регент Орамен! – закричали нестройно и громогласно все или почти все.
Орамен в лучшем случае ждал негромких, скупых проявлений уважения, а в худшем – раздраженной тревоги и враждебного недоумения. Поэтому он был искренне удивлен. Пришлось снова глотать слезы.
Он остался стоять и первым увидел, как в шатер вбежал гонец, неуверенно остановился – на мгновение явно обескураженный шумом, – потом собрался с духом и бросился к Поатасу, который наклонил голову, выслушивая послание, что было не так-то просто за непрестанными радостными криками. Наконец он заковылял со своей палкой к возвышению. Охранники в первом ряду – ветераны сарлской армии – встали на его пути, но потом оглянулись на Орамена. Тот кивнул Поатасу и сам пошел навстречу ему, чтобы узнать новость. Вскоре принц зашагал обратно, воздев обе руки.
– Господа, все к своим делам! Объект под площадью, объект, которому мы отдаем всю нашу энергию, артефакт, пролежавший там, вероятно, миллионы лет, проявил признаки жизни! Я приказываю, я прошу вас: за работу!
25. Уровни
«Человеческий фактор» начал свою жизнь как довольно узкий трехмерный корабль дельтавидной формы, похожий на изящно заостренную сплющенную пирамиду. Будучи преобразован в суперлифтер – тот же буксир, но с благородным названием, – он приобрел некоторую брутальность. Триста метров в длину, прямоугольного сечения, с плоскими боками – от прежней изящной формы почти ничего не осталось.
Корабль не был озабочен эстетическими соображениями как тогда, так и теперь. Лепестки его полевого комплекса – вроде многослойных кружев на вечернем платье – придавали кораблю некоторую красоту, если задаться целью ее обнаружить, а наружная поверхность корпуса могла менять цвет или фактуру и нести любой рисунок.
Но все это не имело отношения к делу; внесенные модификации сделали корабль мощным, сделали его быстрым. И случилось это еще до его приглашения в Особые Обстоятельства.