– Кто ты? – тихо спросил он.
– Безымянный, – раздался такой же приглушенный ответ. – Я взял это имя. Оно нравится мне сейчас, пока мое истинное имя не вернется ко мне.
– Но что ты такое на самом деле?
– Вуаль, – шепотом ответил голос. – Я – Вуаль, я – Мантия. Мы сделали то, в чем ты прожил всю свою жизнь, принц.
– Вы сделали Сурсамен?
– Да. И все те миры, что вы называете пустотелами.
– С какой целью?
– Окружить галактику полем. Защитить. Это всем известно, принц.
– Защитить от чего?
– А ты как думаешь?
– Я не знаю. Ты не хочешь отвечать на мой вопрос? От чего вы хотели защитить галактику?
– Ты не понимаешь.
– Тогда объясни, чтобы я понял.
– Мне нужны остальные мои части, мои осколки. Я снова стану целым и тогда смогу ответить на твои вопросы. Эти годы были долгими и суровыми для меня. Столько прошло, столько утрачено. Столько всего, чего я стыжусь. Краснею оттого, что знаю так мало, помимо воспринятого от устройства, которое позволяет мне говорить с тобой.
– Краснеешь? Ты можешь краснеть? Да? Кто же ты – там, внутри?
– Я часть целого. Я, конечно, не краснею. Это перевод. Я говорю с тобой на вашем языке. С октами – на их языке, а потому совсем по-другому. Все есть перевод. Да и может ли быть иначе?
Орамен тяжело вздохнул и пошел прочь от Саркофага. Окты вернулись на прежнее место перед окном.
На дне камеры – чуть поодаль от внешнего круга благоговеющих октов – Орамен вступил в беседу с Поатасом и Лератием. Пока он стоял на лесах, прибыли еще два специалиста по октам – они позевывали – и кое-кто из недавно набранных советников.
– Господа, – объявил Поатас, подаваясь вперед на своем стуле и опираясь обеими руками на трость, – наступил важнейший исторический момент всегалактического значения.
– Вы думаете, что там, внутри, – Вуаль? – спросил Орамен.
Поатас нетерпеливо взмахнул рукой:
– Ну, не Мантия как таковая. Это маловероятно.
– Но возможно, – вставил Лератий.
– Да, возможно, – согласился Поатас.
– Тут, вероятно, задействован механизм статического равновесия или что-то сходное, – предположил один из специалистов помоложе. – Даже петля времени. – Он пожал плечами. – Нам известно о таких вещах. Говорят, что Оптимы способны на такое.
– Настоящая это Мантия или нет, на практике не имеет никакого значения, хотя, повторяю, мне это кажется маловероятным, – сказал Поатас. – Если эта машина не вышла из строя, смогла пробудиться по прошествии такого длительного времени, то она наверняка создана кем-то из Оптим! Она покоилась здесь десятки, а то и сотни миллионов лет! Само подобное событие – обнаружение разумных, способных к общению и столь древних сущностей – случается в Большой галактике, может быть, раз в миллион лет! Мы не должны сомневаться! Если мы промедлим, нарисцины или мортанвельды отнимут у нас артефакт. Но даже если не отнимут, скоро вернется вода и затопит, снесет все то, о чем мы можем только догадываться! Понимаете, насколько все это важно?! – Поатас сильно нервничал, все его тело было напряжено, на лице появилось мучительное выражение. – Мы топчемся на грани того, что может прогреметь по всей цивилизованной галактике! Мы должны ударить! Мы должны сделать все, что в наших силах, иначе мы потеряем эту бесценную возможность! Если мы начнем действовать, то будем жить вечно! Все Оптимы узнают о Сурсамене и Хьенг-жаре, о Безымянном Городе, о его единственном Безымянном обитателе, обо всех нас!
– Мы тут все время говорим об Оптимах, – сказал Орамен в надежде проявить спокойствие и практичность и тем утихомирить Поатаса. – Может, нам следует подключить их? Мне представляется, что мортанвельды – тот народ, к которому имеет смысл обратиться за помощью.
– Они заберут это себе! – воскликнул Поатас с мучительным выражением на лице. – Мы его потеряем!
– Окты уже наполовину забрали его себе, – заметил Дроффо.
– Они здесь, но они не хозяева положения, – настороженно сказал Поатас.
– Я думаю, они станут хозяевами, как только захотят, – гнул свое Дроффо.
– Нет, никогда! – проворчал Поатас. – Мы работаем с ними. Они предлагают нам помощь.
– У них практически нет выбора, – сказал Орамену Лератий. – Они боятся, что нарисцинам не понравятся их действия. А вот кого могут опасаться мортанвельды?
– Других Оптим, я так думаю, – сказал Орамен.
– Которые могут разве что выразить свое сверхцивилизованное неодобрение, – презрительно бросил Лератий. – А какой в нем прок?
– По крайней мере, им может быть известно, с чем мы имеем дело, – предположил Орамен.
– Нам это уже известно! – чуть не прокричал Поатас.
– Возможно, у нас уже нет времени, – сказал Лератий. – Октам незачем сообщать кому-то об этих делах. Однако сведения скоро просочатся, и тогда сюда могут нагрянуть нарисцины или даже мортанвельды. И потому я, – старший специалист посмотрел на Поатаса, который, казалось, сейчас лопнет, – согласен с моим коллегой, ваше высочество. Мы должны продвигаться с максимальной скоростью.
– Должны! – проорал Поатас.
– Успокойтесь, Поатас, – сказал Лератий. – Мы не можем бросить кого-то еще на три других куба. Новички будут мешать старым работникам, которые прекрасно знают, что нужно делать.
– На три других куба? – переспросил Орамен.
– Наш Безымянный утверждает, что его воспоминания и, возможно, некоторые способности хранятся в трех из десяти известных нам черных объектов, ваше высочество, – сказал Лератий. – Он их идентифицировал. Мы готовимся перенести их сюда, поближе к нему.
– Как можно скорее! – настаивал Поатас. – Пока еще есть время!
Орамен окинул взглядом остальных.
– Это разумно? – спросил он; на него смотрели озабоченные глаза, но никто, похоже, не был готов назвать такие действия неразумными. Он снова повернулся к Лератию. – Меня об этом не поставили в известность.
– Опять же, ваше высочество, все дело во времени, – сказал Лератий с улыбкой, словно извиняясь и одновременно призывая к рассудительности. – Вас, конечно, обо всем будут ставить в известность, но, на мой взгляд, это чисто научный вопрос, который нужно было решать как можно скорее. Кроме того, будучи в курсе событий за пределами города – я имею в виду разногласия между вами и тилом Лоэспом, – мы не хотели усугублять бремя ваших забот, пока физическое перемещение кубов не станет возможным. Мы непременно собирались сообщить вам – а как же иначе? – о наших намерениях, когда сможем осуществить их на практике.
– И когда же это случится? – спросил Орамен.
Лератий посмотрел на часы:
– Перевозку первого куба мы сможем начать часов через шесть, второго – часов через восемнадцать-двадцать и последнего – несколько часов спустя после второго.
– Окты подгоняют нас, ваше высочество. – Поатас обращался к Орамену, но глядел на Лератия. – Они предлагают свою помощь при перемещении кубов. Мы могли бы ускорить процесс, позволив им это.
– Я возражаю, – заявил Лератий. – Мы должны сделать все сами.
– Если у нас возникнут трудности, окты будут настаивать, – сказал Поатас.
Лератий нахмурился:
– Никаких трудностей не возникнет.
Прибыл посыльный с депешей и передал ее Дроффо, а тот – Орамену.
– Наши воздушные аванпосты сообщают о наступлении армии из Расселя, – сказал Орамен. – Пешком это не меньше недели. Итак, у нас семь дней.
– Не важно, что захлестнет нас – армия или растаявший лед. Результат надо получить раньше.
– Дубриль, – Орамен повернулся к начальнику своей охраны, – как по-вашему, где лучше держать оборону: в моих вагонах в Колонии или здесь?
Он кивнул, имея в виду камеру, в которой они стояли.
– Безусловно, здесь, ваше высочество, – ответил Дубриль и посмотрел на множество октов. – Хотя…
– Тогда я поставлю свою палатку рядом с нашими союзниками-октами, – сказал Орамен, обращаясь ко всем сразу. – Я остаюсь здесь. – Он улыбнулся Негюсту. – Господин Пуибив, проследите, чтобы сюда доставили все необходимое.
Негюст посмотрел на него довольным взглядом – может, оттого, что его назвали «господином».
– Конечно, ваше высочество!
Под конец следующей долгой смены в камере воцарилась тишина. Огни в большинстве своем не горели, и пространство выглядело гораздо обширнее, чем при свете. Окты по очереди возвращались на свои корабли по каким-то делам, но девять десятых их неизменно располагались концентрическими кругами вокруг одетого в леса Саркофага – синие тела и красные конечности, все абсолютно неподвижные.
– Вы считаете, что он проявит себя и будет похож на вас, что он и в самом деле живой портрет ваших прародителей? – спросил Орамен у Савидиуса Савида.
Они остались в одиночестве на мостках. Другие занимались делами или спали. Орамен проснулся в своей наскоро разбитой палатке – сделанной из того же материала, что и занавеси, закрывавшие леса, – и пришел сюда поговорить с существом, которое называло себя Безымянный. Здесь он нашел Савида, который парил в воздухе перед светло-серым «окном» Саркофага.
– Он есть мы. Внешняя форма не имеет значения.
– Вы спрашивали у него – на самом ли деле вы его потомки?
– Этого не требуется.
Орамен встал:
– Тогда я спрошу.
– Это не может быть уместно, – сказал Савид Орамену, который встал перед Саркофагом.
– Безымянный, – сказал Орамен, снова располагаясь ближе фокусной точки.
– Орамен, – раздался в ответ шепот.
– Окты – твои потомки?
– Все – наши потомки.
«Это что-то новенькое», – подумал Орамен.
– Но окты в большей степени, чем остальные? – спросил он.
– Все. Не спрашивай, кто больше, кто меньше. Но теперь – без моей памяти, без моих способностей – я даже не могу сказать. Те, кто называет себя Наследниками, верят в то, во что верят. Я чту их и чту их веру, которая ничуть их не умаляет. Что касается правомерности их веры, это другой вопрос. Я есть Мантия. Если они – те, кем зовут себя, то это моя родня, пусть и очень отдаленная. Я не могу выносить суждения, пребывая в незнании. Восстановите меня в моей истинной сущности, и, возможно, я буду знать. Но и тогда – кто может сказать? Я провел здесь столько времени, что, пока я спал, успели прийти и уйти целые империи, виды и типы, панпланетарные экосистемы, солнца короткого цикла. Откуда мне знать, кто вырос в нашей тени? Ты спрашиваешь того, кто находится в неведении. Спроси меня снова, когда я обрету знание.