Влияние расизма и рабовладельчества на формирование европейских народов Нового времени – большая тема. Дело в том, что это представление о людях – не следствие невежества какой-то маргинальной социальной группы, а элемент центральной мировоззренческой основы Запада. Ведь даже Иммануил Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных», и что фундаментальное различие между людьми белой и черной расы «похоже, гораздо больше касается их ментальных способностей, чем цвета кожи».
Особый всплеск социал-дарвинизма на Западе произошел после Первой мировой войны и кризиса 20-х и начала 30-х годов. Там некоторые ученые в этот момент стали давать политические рекомендации. В Англии виднейший ученый, сэр Джулиан Хаксли, предлагал ввести меры, не допускающие, чтобы «землю унаследовали глупцы, лентяи, неосторожные и никчемные люди». Чтобы сократить рождаемость в среде рабочих, Хаксли предложил давать пособие по безработице только при обязательстве не иметь больше детей. «Нарушение этого приказа, – писал ученый, – могло бы быть наказано коротким периодом изоляции в трудовом лагере. После трех или шести месяцев разлуки с женой нарушитель, быть может, в будущем будет более осмотрительным». Такого не придумали наши академики: ни либералы, ни монархисты, ни марксисты.
Капиталистический Запад сложился с XVI в. как цивилизация, настолько несовместимая с Россией-Евразией, что политэкономии (явные и неявные) этих двух цивилизаций не могли быть созданы и развиваться на одной и той же основе или на похожих основах. Установка на трансплантацию в Россию западной политэкономии и ее учебников была «детской болезнью» части русского либерализма конца XIX – начала XX века. Один из ведущих идеологов евразийства, историк, философ права и государствовед Н.Н. Алексеев писал: «Русские ученые, вышедшие из западных школ, без всяких особых размышлений и без всяких оговорок перенесли построенную на Западе теорию европейского государства на русскую почву и тем самым придали принципам этой теории нормативное значение. Оттого наше государствоведение… являлось не чем иным, как политикой европеизации русского государства» (см. [176]).
Социал-дарвинизм и представление прогресса высшей и универсальной ценностью помогли обеспечить в глазах образованного западного человека легитимацию империализма и эксплуатации колоний и «третьего мира» – так социальный расизм совместился с этническим. Виднейший представитель английского империализма Сесиль Родс писал: «Обширная колонизация есть абсолютная политическая необходимость первого порядка. Нация, которая не завладевает колониями, неотвратимо скатывается к социализму, к войне бедных и богатых. Поэтому нет ничего удивительного в том, что высшая раса завоевывает страну низшей расы и ею управляет» (см. [177, с. 85]).
Русская философия (включая либеральную) отвергала биологизацию человеческого общества. На Западе обсуждалось как явление в истории культуры представление в России эволюционного учения в XIX в.: из него были удалены мотивы мальтузианства[52].
Известно, что значительная часть граждан Запада в душе отвергала нормы их гражданского общества в отношениях людей и пыталась разными способами смягчить эти нормы. Но недаром заметил Гегель, что гражданское общество «напоминает поле боя, где сталкиваются частные интересы, причем чрезмерное развитие одних элементов гражданского общества может привести к подавлению других его элементов». Этого в России не хотели практически все общности.
В образе будущего после революции (в ее крестьянской ветви, соединившейся с «пролетарской» в начале XX века) был приглушен мотив разрушения «мира зла» для строительства Царства добрана руинах. Здесь, скорее, речь идет о нахождении утраченного на время «острова Преображения», об очищении добра от наслоений зла, произведенного «детьми Каина» (богатыми). Таковы были общинный и анархический хилиазм Бакунина и народников, социальные и евразийские «откровения» А. Блока, крестьянские образы будущего земного рая у Есенина и Клюева, поэтические образы Маяковского («через четыре года здесь будет город-сад»).
А во время войны и накануне революции А. Блок писал о XX веке, где растет зло:
Век буржуазного богатства
(Растущего незримо зла!).
Это было время, когда русские философы и поэты обдумывали альтернативы развития России и пытались предвидеть пути, ведущие с этого распутья. И они, и простонародье с разными методами старались представить картину мира западного капитализма. Некоторые наши интеллектуалы изучали и политэкономию Адама Смита и Маркса, а также философию Гегеля. Большая часть их, либералы и социалисты, считали, что культура России несовместима с главными ценностями европейского капитализма. К сожалению, в ходе форсированного советского строительства рассуждения дореволюционных мыслителей ушли в архив. Но из них есть полезные нам старые суждения в политэкономии капитализма. Сейчас собираем их по рефератам[53].
Известно, что А. Смит развил концепции Гоббса и Локка, идеологически обосновал новую экономическую формацию – капитализм. Он приложил к хозяйству принцип научного метода – удалить нравственные ценности. У него центральный хозяйствующий субъект, обладающий частной собственностью, – эгоистический индивид. Он ведет свое дело на чисто экономической, а не «добродетельной» основе посредством рыночных операций (купли-продажи).
Проблему «homo economicus» разрабатывали и другие философы и экономисты. Так, Дж. С. Милль, придавая строгую форму антропологической модели «экономического человека» А. Смита, особое внимание уделял случаям модели именно предпринимателя, когда она не действует (об этом позже говорил Кейнс). С другой стороны, по мнению Риккардо, рабочие следуют не рациональному расчету «экономического человека», а инстинктам. Надо учесть, что реальность шире, чем модели.
Смит разработал главные черты модерна западной цивилизации, а логику добродетели отнес к культурному достижению досовременных обществ (проблему нравственности он изложил в особом трактате «Теория нравственных чувств»). У него общество буржуазных собственников внедобродетельно. Оно обходится без «благонравия» и регулируется посредством новых общественных институтов и законов, об исполнении которых заботится государство. По выражению Гегеля, такие институты относятся к «сфере безнравственной нравственности». Если логика морали пытается преодолеть эгоистический индивидуализм, то своекорыстие собственника не подавляется угрызениями его личной совести, а подчиняется рациональной логике цивилизованного (цивильного – гражданского) общества. Социальные издержки этих отношений минимизируются административной деятельностью государства. Оно, как «ночной сторож», принуждает всех строго соблюдать законы, но не вмешивается непосредственно в экономические сделки.
Идеология этого порядка – либерализм. Вместе с системой права эта идеология должна была охранять профессиональный этос буржуа и компенсировать узость и эгоизм предпринимателя. Либерализм, как выразился сам А. Смит, отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других». Смит развил английскую версию гражданского общества. «Внедобродетельное буржуазное общество» А. Смита Маркс представил как систему отчуждения, и марксизм стал большим идеологическим учением, альтернативным либерализму. Эти труды до сих пор актуальны как элемент буржуазной идеологии.
Опираясь на принятую с энтузиазмом модель мироздания как машины, которую заботливо подправляет и приводит в равновесие «невидимая рука Провидения», А. Смит постулировал, что экономика может стать рациональной. Источником этой рациональности он видел политику[54]. Более того, у него экономическое становится родом политического – теория этой новой формации называлась «политической экономией». В ее идеологии гражданское общество становится политико-экономическим.
В политэкономии А. Смита в обществе господствует эгоистический индивид, а само общество внедобродетельно. Чисто экономическая деятельность не может быть «добродетельной» (по Гегелю это «безнравственная нравственность»), а у Маркса результат этой деятельности – отчуждение и крах либерализма. В России, при всех достижениях капитализма, общности искали другие векторы развития.
А. Блок писал, что в капитализме растет зло. А вот другой поэт, свидетель и мыслитель революции, патриарх русского символизма и художественный идеолог крупной буржуазии – Валерий Брюсов. Для него революция была именно пропастью, и он тоже разглядел оба ее края. Он написал:
Пусть гнал нас временный ущерб
В тьму, в стужу, в пораженья, в голод:
Нет, не случайно новый герб
Зажжен над миром – Серп и Молот.
Более того, П.П. Рябушинский, руководитель «молодых» капиталистов, который утверждал, что «очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями», на совещании русской эмиграции в 1920 г. признал: «Мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины, и вместе с нами ошибся весь мир. Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути… Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила» (см. [96, с. 80]).
Трудно было бы представить российскому обществу политэкономию, переведенную с английского, хотя бы и от Маркса.