Самое ужасное, что в этом простом народе совершенно нет сознания своего положения, напротив, большевистская труха в среднем пришлась по душе нашим крестьянам – это торжествующая средина бесхозяйственного крестьянина и обманутого батрака… Вот моя умственная оценка нашего положения, я ошибаюсь лишь в том случае, если грядущий иностранец очутится в нашем положении или если совершится чудо: простой народ все-таки создаст могучую власть».
Это – грубая ошибка, им надо было бы прочитать книгу А.Н. Энгельгардта «Из деревни. 12 писем. 1872–1887. СПб.: Наука, 1999», а также современный труд академика Л.В. Милова «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН, 1998». Вопреки нашим поверхностным представлениям, крестьянин в России использовал землю гораздо бережнее и рачительнее, нежели частный собственник, – потому что для крестьянина земля означала жизнь, а для собственника лишь прибыль. А по своей важности это разные вещи.
Чаянов пишет: «Очевидно, что для капиталистического хозяйства являются совершенно неосуществимыми мелиорации, дающие прирост ренты ниже обычного капиталистического дохода на требуемый для мелиорации капитал, и столь же очевидно, что все эти соображения неприменимы в отношении мелиораций трудового крестьянского хозяйства уже по одному тому, что оно не знает категории капиталистической ренты… В условиях относительного малоземелья семья, нуждающаяся в расширении объема своей хозяйственной деятельности, будет производить многие мелиорации, невыгодные и недоступные капиталистическому хозяйству, точно так же, как она уплачивает за землю и ее аренду цены, значительно превышающие капиталистическую ренту этих земель» [204, с. 409–410].
Дискуссия 1925 г. о политэкономии обошла важную работу Чаянова «К вопросу о теории некапиталистических систем хозяйства», особенно сравнительное исследование генезиса западного капитализма и трудового общинного крестьянства в России. Хотя бы сейчас полезно было бы вникнуть в эту проблему. В том моменте было трудно понять, как сложились матрицы (структурно и культурно) – капиталистического хозяйства Запада и некапиталистического хозяйства массы трудящихся России. Остались ли в начале XX в. следы истоков этих хозяйственных систем, или эти системы в результате прогресса достаточно сблизились, чтобы трансплантировать смыслы и понятия политэкономии Маркса (для капитализма) в хозяйство СССР (для советского социализма)?
Чаянов показывает, что западное капиталистическое хозяйство, в политэкономическом смысле, генетически родственно рабовладельческому хозяйству Древнего Рима. Напротив, крепостное русское хозяйство имеет совершенно иную природу. Мы можем добавить, что и многие незападные страны, которые называют себя капиталистическими, имеют отличные от Запада уклады их капитализмов (особенно в Азии и Африке).
Оброчное хозяйство организовано в обычной для трудового крестьянского хозяйства форме, хотя и отдает владельцу определенную часть произведенной стоимости как крепостную ренту. Чаянов подчеркивает: «Хозяйство крепостного оброчного крестьянина ни в чем не отличается по своей внутренней частнохозяйственной структуре от обычной и уже известной формы семейного трудового хозяйства» [203, с. 131]. Барщина отличалась от оброка тем, что крепостную ренту крестьянин платил своим трудом на поле помещика в течение определенного времени, но при этом организатором помещичьего хозяйства не являлся и за результаты хозяйствования ответственности не нес.
Он убедительно показал, что почти до конца XIX века капиталистическая экономика США была «гибридом» современного капитализма и рабовладельческой экономики. Эта тема возникла, чтобы представить возникновение и развитие западного капитализма в сравнении с российским трудовым крестьянством.
Чаянов писал: «В странах с абсолютно натуральной хозяйственной структурой мы можем выделить следующие категории социально-экономического характера, определяющие устройство конкретных хозяйств:
1. Неделимый трудовой доход семьи, который определяется: а) плотностью населения, б) традиционным уровнем потребностей, в) рентообразующим воздействием более благоприятных почвенно-климатических условий.
2. Возможность капиталообразования и налогообложения населения, зависящие от уровня благосостояния.
3. Экономические меры, предпринимаемые государственной администрацией, которая регулирует землепользование и миграционные процессы путем внеэкономического воздействия.
Абсолютным антиподом системе семейного хозяйства является другой тип хозяйствования, также не содержащий категории заработной платы, – рабовладельческое хозяйство» [203, с. 127].
Чаянов рассмотрел структуры рабовладельческого хозяйства и отношения между хозяином и работником (без нравственных рассуждений), этого было достаточно, чтобы представить различия двух систем. Он пишет: «Для рабовладельца использование раба имеет смысл лишь постольку, поскольку после покрытия издержек производства и затрат на содержание раба у него остается прибавочный продукт, который, будучи реализован на рынке, дает объективный доход от рабовладения… Изложенные здесь особенности частнохозяйственной организации рабовладельческого предприятия имеют многочисленные и для национальной экономики существенные последствия» [203, с. 128].
Так Чаянов высказал обоснованное утверждение, важное для дискуссии о политэкономии западного капитализма и российского социализма. Он написал: «Таким образом, в теории рабовладельческого хозяйства могут сохраняться все социально-экономические категории капиталистического хозяйства с той только разницей, что категория наемного труда заменяется рабовладельческой рентой. Эта последняя присваивается рабовладельцем, и ее капитализированная стоимость дает цену на раба, которая является объективным рыночным феноменом» [203, с. 129]. Но данное утверждение, видимо, экономисты не обсуждали.
В этом исследовании Чаянов строго соблюдал нормы научного метода – искал беспристрастное (объективное) знание. Эта норма – познать то, что есть, независимо от того, как должно быть. Он пишет: «Следует еще напомнить, что рабовладение (или в более общем определении – подневольность человека в ее экономическом выражении) существует в целом ряде весьма отличных друг от друга вариантов.
Так, например, русское крепостное право в форме оброка является полной противоположностью (выделено С. К-М) описанной выше системе рабовладения. Эта форма есть совершенно особое сочетание семейного трудового хозяйства с рабовладельческим и представляет чрезвычайный теоретический интерес.
Сельскохозяйственное предприятие оброчного крестьянина было организовано в обычной для семейного трудового хозяйства форме. Трудящаяся семья всю свою рабочую силу использовала только в собственном сельскохозяйственном или каком-либо другом промысле. Однако в силу внеэкономического давления такое предприятие было вынуждено отдавать владельцу крепостной семьи определенную сумму произведенной стоимости, которая называлась «оброк» и представляла собой крепостную ренту…
Хозяйство крепостного оброчного крестьянина ни в чем не отличается по своей внутренней частнохозяйственной структуре, как это уже подчеркивалось, от обычной и уже известной формы семейного трудового хозяйства… Сказанного достаточно для морфологической характеристики оброчного крестьянского хозяйства. Противопоставляя эту систему экономическому типу рабовладельческого хозяйства, наглядно убеждаешься в том, что, несмотря на некоторое внешнее сходство правового положения, эти системы принципиально различны и определяются совершенно различными экономическими зависимостями…
В своем понимании рентабельности владелец рабовладельческого хозяйства приближается к несколько видоизмененной формуле капиталистического расчета этого показателя» [203, с. 131, 133, 134].
В результате сравнения структур разных хозяйственных систем Чаянов пришел к категорическому выводу: «Эти явления зачастую игнорируются экономистами-теоретиками и считаются интересными только с точки зрения производственной техники, а ведь они чрезвычайно важны. Среди хаоса послевоенных событий их значение представляется нам особенно четко после того, как сложная конструкция народно-хозяйственного аппарата капиталистического общества надломилась и деньги утратили присущее им свойство быть абстрактным выражением стоимости…
“Стоимостная” система охватывает своими категориями первоначально натуральные производственные процессы и подчиняет все специфическому для себя экономическому стоимостному учету…
Поэтому в теоретической экономике представляется более рациональным для каждого народно-хозяйственного режима разрабатывать частную политическую экономию» [203, с. 142].
В XX веке, особенно после волны революций в незападных странах и ликвидации колониальной системы, разнообразие форм капитализма и социализма расширилось, а проблематика дискуссии о политэкономии в 1920-х гг. в СССР стала еще более сложной. Представления Чаянова на эти темы советские экономисты, к сожалению, не учли. Их дискуссия основывалась на политэкономии Маркса, хотя он предупредил, что разрабатывал свою доктрину для западного капитализма, точнее, конкретно для капитализма Англии.
Гл. 12. Дискуссия о политэкономии социализма среди советских марксистов
Революция в России была отрицанием капитализма в совершенно конкретных исторических условиях, соответственно, и отрицанием политэкономии капитализма. Когда читаешь документы тех лет, странно видеть, что с особой страстью отвергли Октябрьскую революцию именно левые, марксистские партии (меньшевики и Бунд). Дело в том, что это для них была не социальная угроза, а ересь, нарушение их религиозных догм.
В этом конфликте слились воедино деятели различных партий и движений, выступавших разрозненно. Понятно, что такой конъюнктурный политический союз партий с разными целями и векторами движения не мог иметь единого стратегического проекта, в том числе политэкономии. Из отдельных частей политэкономии Маркса смутно можно было предположить, какие приоритеты считали главными в партиях коалиции Временного правительства. Таким образом, совещания советских экономистов, которые готовились к разработке политэкономии социализма, не опирались на экономические концепции Временного правительства.