В.Г. Белинский: «Чужое, извне взятое содержание никогда не может заменить ни в литературе, ни в жизни отсутствия своего собственного, национального содержания… Мы, наконец, поняли, что у России была своя история, нисколько не похожая на историю ни одного европейского государства, и что ее должно изучать и о ней должно судить на основании ее же самой, а не на основании историй, ничего не имеющих с нею общего, европейских народов» [268]. Эту идею Сталин воспринял и хорошо усвоил, а поэтому не особенно полагался на исторический материализм и учение Маркса в своей практической деятельности.
А. Блок написал в 1908 г. статью «Народ и интеллигенция»: «Народ и интеллигенция – это два разных стана, между которыми есть некая черта. И как тонка эта черта между станами, враждебными тайно… Люди, выходящие из народа и являющие глубины народного духа, становятся немедленно враждебны нам; враждебны потому, что в чем-то самом сокровенном непонятны» [269].
Но в ходе становления обновленных систем (особенно образования, здравоохранения, науки и культуры) старая интеллигенция в массе своей согласилась с советским строем, и разрыва с новой молодой интеллигенцией не произошло. Однако надо сказать, что, кроме согласия и признания легитимности СССР большинством населения, для строительства советской антропологии должны были действовать активные группы – это авангард, а за ним актив. Это лидеры, которые работают на «переднем крае». Они не назначаются администрациями, не избираются на съездах – их «выдвигают», не сговариваясь, и они, даже не осознавая, создают сообщество. Конструирование таких групп и сообществ – это целая мультидисциплинарная область[89].
В нашем случае работали великие конструкторы партий и армий. Известно, что вперед вышли партия большевиков и Красная армия, об этом много написано. Но стоит в одном абзаце упомянуть такие группы, которых тогда называли Красные сотни. Это – молодежь, прошедшая Первуюмировую и Гражданскую войны, в основном они были командирами среднего и низшего звена, из малых городов и деревень Центральной России.
В ходе Гражданской войны они стали рядом с большевиками доминирующими общностями в становлении антропологического типа. Историки писали: «В конце Гражданской войны Красная армия, составлявшая 5 млн человек, превратилась в основной канал набора в большевистскую партию. Ветераны Красной армии образовали костяк советской администрации. Представители нового поколения гражданской войны из провинций сформировали новый растущий элемент в партии. Сталин мог уверенно опереться на новое поколение гражданской войны родом из провинций» [193].
И стоит учесть мнение Л.Д. Троцкого: «Немаловажную роль в формировании бюрократии сыграла демобилизация пятимиллионной Красной армии: победоносные командиры заняли ведущие посты в местных советах, в хозяйстве, школьном деле. У нового правящего слоя скоро оказались свои идеи, свои чувства и, что еще важнее, свои интересы» [271].
Большую статью В.Е. Соболев назвал «Сталин построил третью Россию». По сути, это была единая сплоченная харизматически общность, авангард нового поколения (Сталин даже художественно представил эту общность как «орден меченосцев»). Наши старики хорошо знали качества этих людей, это была общность особого антропологического типа – «так закалялась сталь».
Автор статьи писал об одной особенности этой группы: «Трудность проблемы с идентификацией идеологии СССР этого периода заключается в том, что теория коммунизма К. Маркса, взятая в упрощенном изложении, действительно имеет некоторые совпадения с обыденным сознанием “красных сотен”. Поэтому “красные сотни” легко восприняли предельно упрощенное изложение теории марксизма. Кроме этого, у “красных сотен” не было и времени на создание собственной идеологии. Еще более просто коммунистические идеи было воспринять широким массам простонародной Руси» [272].
Но население России в период революций, войны и восстановления было еще далеко от политэкономии капитализма Маркса – в экономике, мировоззрении и антропологии. В России вырабатывали формы будущего (названного «социализмом») и пути к нему. Что могли советские мыслители почерпнуть для этого проекта из «Капитала» Маркса? Маркс не оставил никаких разработок социализма, а русским революционерам запретил мешать развитию капитализма.
Это было известно после 1905 г. А в 1975 г. у французских марксистов была беседа («Смерть отца»). Ж. Рансъер (ученик Альтюссера) сказал: «Ясно, что Маркс не имел понятия о множестве культурных реалий, и, например, противопоставление им базиса и надстройки по отношению к реалиям крестьянской жизни работает очень плохо. К примеру, все, кто хотел проводить аграрные реформы, руководствуясь постулатами марксизма, обычно терпели полную неудачу. Еще опаснее то, что Маркс также был убежден, что прогресс происходит за счет становления белого, предприимчивого человека. Он, к примеру, советовал индусам ничего не делать, потому что революцию совершит именно английский пролетариат.
Есть также целый ряд вещей, к которым был закрыт доступ в марксистской революции. Да и сам Маркс помешал развиться большому числу отраслей знания, о которых не имел представления… А значит, именно здесь располагается огромное поле работы для будущих теоретиков» [249, с. 155].
А недавно Т. Иглтон[90] написал, что Маркс «демонстрирует очень мало интереса к будущему вообще», а «в основном отмалчивался относительно того, что может ждать нас впереди», – он «считал социализм неизбежным, но поразительно мало высказывался о том, на что он будет похож» (см. [273, с. 98, 99]). Это было видно по «Капиталу», а нынешней образованной молодежи полезно в этом разобраться.
Но с идентификацией идеологии СССР «красными сотнями» трудностей не было. Поверхностная риторика протестов и лозунгов не связывала смыслы «теории коммунизма К. Маркса» с «коммунистическими идеями широких масс простонародной Руси». Под пленкой риторики в «красных сотнях» был здравый смысл. Ортега-и-Гассет предупреждал уже в 1930 г. в «Восстании масс»: «В Москве существует тонкая пленка европейских идей – марксизм, – рожденных в Европе в приложении к европейским проблемам и реальности. Под ней – народ, не только отличный от европейского в этническом смысле, но, что гораздо важнее, и другого возраста, чем наш. Это народ еще бурлящий, то есть юный… Я жду появления книги, в которой марксизм Сталина был бы переведен на язык истории России. Потому что именно в том, что он имеет от русского, его сила, а не в том, что он имеет от коммуниста» [274].
Тонкая пленка риторики и идей Маркса не мешала нашему «бурлящему народу» строить свое новое жизнеустройство, но на малочисленную интеллигенцию «пленка европейских идей» оказывала сильное воздействие. Группы интеллектуалов расходились к разным философским представлениям, теориям и прогнозам. Проблема в том, что большинство левой интеллигенции практически не знало фундаментальных основ Маркса и не могло объяснить массам, что их коммунизм был совсем другим, чем у Маркса. Ведь у него было очень важное утверждение о типе антропологии общностей трудящихся, не достигших до норм культуры капитализма. Этот текст Маркса жестко (даже жестоко) отвергал «грубый коммунизм» работников традиционного общества – прежде всего крестьян и пролетариев в первых поколениях[91].
Когда читаешь это суждение Маркса, кажется, что он говорит именно о русских общинных крестьянах, о которых он много писал. См. в главе 6 о «грубом коммунизме», который «есть только форма проявления гнусности частной собственности».
Напомним очень важное современное суждение Г.С. Батыгина: «Марксизм создан не столько его великим автором и интеллектуалами-интерпретаторами, сколько неискушенной аудиторией… Парадоксальность ситуации заключается в том, что изощренный, гегелевской пробы, марксистский интеллектуализм предрасположен к профанному бытованию и превращению в бездумную революционную “силу”… В таких условиях и народная речь, и политическая демагогия, и официальный язык становятся проводником элитарных идей… Лексикон философии и политической теории сводился к прецедентным текстам, аллюзиям и иносказаниям, обозначавшим определенные фрагменты из корпуса первоисточников марксизма» [120, с. 40–41, 57].
Г.С. Батыгин сделал важное наблюдение: лексикон марксизма стал профанным бытованием советских масс. Но он не успел (или не хотел) представить график или карту этого процесса. Ведь в 1920-1930-е годы массовая аудитория была реально неискушенной в марксизме. Она выполняла великие задачи, о которых она знала и верила в их будущее. Наше население было в состоянии антропологического оптимизма. Тогда «интеллектуалы-интерпретаторы» не могли вести занятия по изучению доктрин и понятий политэкономии капитализма из «Капитала».
Даже внепартийной легальной оппозиции не сложилось. Раскол произошел осенью 1927 г. именно в партии – в первичных организациях партии была проведена дискуссия, и все должны были сделать выбор из двух платформ. В дискуссии приняли участие 730 862 человека, за платформу оппозиции проголосовали всего 4120 членов партии (плюс 2676 воздержавшихся). За платформу Троцкого выступали и голосовали 0,56 % членов партии. Дискуссии о политэкономии Маркса вели группы экономистов, а не красные сотни.
Сейчас, вероятно, молодежь с трудом представляет фундаментальный фактор, на который не обратило внимания наше образование: советское общество до 1950-хгодов было скреплено механической солидарностью. Это значит, что подавляющее большинство граждан по своему образу жизни, культуре и мировоззрению были очень близки. Особенно после Гражданской войны и до конца 1950-х гг. население было в состоянии «надклассового единства трудящихся». Война и бедствие, а позже победа еще сильнее сплотили советских людей. Основная масса интеллигенции и служащих госаппарата, даже уже с высшим образованием, вышла из рабочих и крестьян. Она в главном мыслила в согласии с большинством. В этой главе состояние населения можно назвать «антропологическое единство».