образа будущего.
Чтобы «откровение» стало движущей силой общественных процессов, должен быть свет надежды. Собирающимся людям в народ, в партию, в класс или государство присущ хилиазм – идея тысячелетнего царства добра. Это идея прогресса, выраженная в символической религиозной форме.
Мобилизующая сила хилиазма колоссальна. Более ста лет умами владел хилиазм Маркса с его «прыжком из царства необходимости в царство свободы» – после победы мессии-пролетариата. По словам С. Булгакова, хилиазм «есть живой нерв истории – историческое творчество, размах, энтузиазм связаны с этим хилиастическим чувством… Практически хилиастическая теория прогресса для многих играет роль имманентной религии, особенно в наше время с его пантеистическим уклоном» [282, с. 388, 389].
Валерий Брюсов писал в 1901 г. русскому простонародью, которое поверило в царство добра:
Вас, обезличенных медленным зверством,
Властью бичей и желез,
Вас я провижу во храме отверстом,
В новом сияньи небес.
Можно сказать, что поэзия поэтов Серебряного века, православная российская философия, русский космизм и образ будущего много сделали, чтобы простонародье России преобразилось в огромную общность подвижников на целый век.
На Западе значительная часть интеллигенции и трудящихся наблюдали за становлением советского общества с интересом, даже с волнением. Историк Л. Люкс[111] писал: «Россия с удивительной наглядностью, как никакая другая страна, продемонстрировала последствия такого явления, как радикальнейшая конфронтация интеллектуальной элиты страны с существующей системой (самодержавием), – этот процесс шел рука об руку с преклонением перед идеалом всеобщего равенства. Синтез хилиастических планов русской интеллигенции с целями марксизма привел к возникновению большевистской партии профессиональных революционеров, у которой на Западе не было аналога. Создание Лениным этой партии для мировой истории имело не меньшее значение, чем наметившийся к этому же времени на Западе кризис модернизации» [328].
Сейчас кажется, что одним из главных процессов становления СССР было сохранение традиционного российского православия в условиях революций и Гражданской войны. Можно предположить, что риск расколов церкви и государства был блокирован потому, что в ходе революций и войны сохранились крестьянская община иевразийская цивилизация – два фундаментальных фактора, которые не дали укрепиться в России западному периферийному капитализму.
Вспомним, как Э. Фромм объясняет культурную катастрофу Реформации: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм» [329].
Десакрализация и дегуманизация мира – глубокое культурное изменение, повлекшее раскол «двух культур». Он – источник тоски человека, осознавшего, что он, «подобно цыгану, живет на краю чуждого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразличного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям». Спутником этого раскола стал «страх Запада». Он был первой реакцией на образ мира, данный Коперником. Даже великий мыслитель того времени Паскаль признавался: «Вечное безмолвие этих бесконечных пространств страшит меня» (см. [330]).
В XIX веке рационализм породил новый источник страхов, от которых в качестве противоядия европейцы сдвинулись к иррациональному и даже оккультному. Это иррациональное, «природное» в человеке трактовалось в буржуазной морали как нечто угрожающее и постыдное. Так в индивидууме возник т. н. «внутренний страх» – страх перед его собственной «непобежденной природой» (см. [330]).
Рационализм, «вычистивший» из логического мышления этику и метафизику, выродился в нигилизм – отрицание ценностей. Хайдеггер усугубляет понятие нигилизма: это не просто константа Запада, это активный принцип, который непрерывно атакует Запад, «падает» на него. Это – послание Западу. Хайдеггер не указывает путей выхода, и вывод его пессимистичен: Запад – мышеловка, в которой произошла полная утрата смысла бытия. И мышеловка такого типа, что из нее невозможно вырваться, она при этом выворачивается наизнанку, и ты вновь оказываешься внутри[112].
Но все же цивилизация Запада устояла и развивается, хотя ценой гибели огромной массы людей, векторы протестантской этики, современного капитализма и научной революции привели к возникновению совершенно нового и необычного общества – современного Запада.
Но хвосты от катастрофы Реформации, буржуазных революций и новой картины мира тащились до половины XX века. К. Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал еще в 1918 г., до фашизма: «Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому возрастает опасность того, что “белокурая бестия”, мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями».
А в 11 мая 1945 года он добавил: «Германия всегда была страной психических катастроф: Реформация, крестьянские и религиозные войны. При национал-социализме давление демонов настолько возросло, что человеческие существа, подпав под их власть, превратились в сомнамбулических сверхчеловеков, первым среди которых был Гитлер, заразивший этим всех остальных. Все нацистские лидеры одержимы в буквальном смысле слова, и, несомненно, не случайно, что их министр пропаганды был отмечен меткой демонизированного человека – хромотой. Десять процентов немецкого населения сегодня безнадежные психопаты… Есть известия, что всеобщее несчастье пробудило религиозную жизнь в Германии; целые общины преклоняют по вечерам колени, умоляя Господа спасти от антихриста» (см. [332]).
Русские философы наблюдали этот процесс. С.Н. Булгаков, изучая опыт немецкого фашизма, изложил свои выводы в трактате «Расизм и христианство». Для нашей темы важен тот факт, что в «сборке» нового, необычного народа фашистов оказалось необходимым «создать суррогат религии, в прямом и сознательном отвержении всего христианского духа и учения». Расизм фашистов, по словам Булгакова, «есть философия истории, но прежде всего это есть религиозное мироощущение, которое должно быть понято в отношении к христианству». Чтобы сплотить немцев новыми этническими связями, недостаточно было ни рациональных доводов, ни идеологии – новому государству требовалась религиозная проповедь, заменящая христианство.
Булгаков разобрал центральный текст теоретика нацистов Розенберга: «Здесь наличествуют все основные элементы антихристианства: безбожие, вытекающее из натурализма, миф расы и крови с полной посюсторонностью религиозного сознания, демонизм национальной гордости (“чести”), отвержение христианской любви с подменой ее, и – первое и последнее – отрицание Библии, как Ветхого (особенно), так и Нового Завета и всего церковного христианства.
Розенберг договаривает последнее слово человекобожия и натурализма в марксизме и гуманизме: не отвлеченное человечество, как сумма атомов, и не класс, как сумма социально-экономически объединенных индивидов, но кровно-биологический комплекс расы является новым богом религии расизма… Расизм в религиозном своем самоопределении представляет собой острейшую форму антихристианства, злее которой вообще не бывало в истории христианского мира (ветхозаветная эпоха знает только прообразы ее и предварения, см. главным образом в книге пророка Даниила)… Это есть не столько гонение – и даже менее всего прямое гонение, сколько соперничающее антихристианство, “лжецерковь” (получающая кличку “немецкой национальной церкви”). Религия расизма победно заняла место христианского универсализма» [333][113].
Исследователь фашизма Л. Люкс замечает, цитируя Г. Федотова: «Именно представители культурной элиты в Европе, а не массы, первыми поставили под сомнение фундаментальные ценности европейской культуры. Не восстание масс, а мятеж интеллектуальной элиты нанес самые тяжелые удары по европейскому гуманизму, писал в 1939 г. Георгий Федотов» [328].
Этот короткий обзор только показывает, что в эпохе модерна синтез религии с наукой и техникой был важной частью интегральной картины мира. Этот сложный и конфликтный синтез определял ядро главных систем цивилизаций и держав – и Запада, и СССР.
Послесловие
Мы представили, хоть мазками, становление реальной советской политэкономии от 1917 до середины 1950-х годов. Мы не раз предупреждали, что политэкономия – продукт синтеза. Хотя в этой книге главным предметом была политэкономия, она – часть мегасистемы, которая представляет интегральный образ бытия нашей страны и нашего народа. Поэтому в конце этих разделов вспомним некоторые события и проблемы. Конечно, можно было бы представить и другие события, все они – узелки ткани нашего времени.
Начнем с фундаментального подъема российского общества – по-братски выйти из сети сословных отношений. Эти отношения создали барьеры между массой трудящихся с большинством интеллигенции.
Вот пример. С.Б. Веселовский – либерал и даже социалист, в мае 1918 г. был избран и утвержден в звании профессора МГУ. Но он, «один из ведущих исследователей московского периода истории России XIV-XVII веков», замечательный ученый и патриот, – рассуждал как русофоб.
В 1918 г. он писал: «Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов… Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса…