Чтобы не входить в детали, мы по-прежнему будем называть систему посыла и наводки каналом незримого ствола — телелуча. Это понятно всем. Телелуч, обращенный на мирные цели, приносит не ампулу смерти, а видения разговорчивых очаровательных дикторш, балетные спектакли, музыку милых ветхозаветных старцев, не ведавших того, что их бессмертные творения будут разноситься в мире по маршрутам лучей, и того, что эти лучи так же послушно могут способствовать полету водородных головок.
С пронзительной силой ракета пробила беспомощные облака и, соблюдая точность в радиусе десяти метров от намеченной точки, угадала по центру… Крейсер, шедший на полных парах, мужественно грудью принял гостя новой эпохи. Он разломился от взрыва, как арбуз под кованым копытом, захлебнулся алой, а потом черной волной, захрипел и, не успев покрасоваться своей предсмертной отвагой, пошел под воду, к морским глубинам.
Пшеничное зерно на экране вспыхнуло и исчезло. Развертка кружилась, открывала присутствие на полигоне флагмана, эсминцев, вспомогательных кораблей, устремившихся к месту взрыва.
Ступнин оторвался от каучукового обруча локатора боевой рубки, надел фуражку. Лицо его было очень бледно, губы сжаты, в глазах — ни росинки радости. Устало обернувшись, увидел Доценко.
— Михаил Васильевич, что с вами? — обеспокоенно спросил тот.
— Ничего, ничего, — натянутая улыбка тронула уголки твердых губ, но глаза остались прежними.
Помедлив, Ступнин молча протянул руку Доценко, непонятно — поздравил или утешил, и тихим баском приказал Заботину:
— Отбой!
VI
Хороша кубанская станица в морозный день, когда косые лучи солнца, льющиеся с бирюзовой высоты, все же бессильны растопить хрупкий иней на ветвях акаций, вишенников, дикой маслины; когда, будто белым пламенем, пылают меловые стены хат, а дым буравом выкручивается из труб, создавая замысловатые узоры над деревьями и водокачкой; когда земля гудит под шпорами трактора и вымерзшие до самого дна лужи взрываются с сухим, ломким треском, а разлетающиеся льдинки звенят, словно цимбалы, на кочковатых тропках.
— Ты дыши, дыши, Степочка, — умоляла Машенька, взмахивая перед Помазуном цветными варежками. — Где ты отыщешь в городе такую красоту? Гляди, полетели галки! А обрати внимание на петушка!
Действительно, красив был молодой петушок, взлетевший на окрепших крыльях на забор и, взметнув гребешком и сережками, пропевший свою несложную песню. Зато этот неурочный призыв услыхали везде, настолько спокоен и чист воздух. Отозвались со всех концов такие же юные птицы, возбужденные морозом и солнцем, сытостью зоба и крепостью своих светло-желтых лап, чешуйчатых, как кожа змеи.
Помазун стоял очарованный, не вдыхая, а проглатывая воздух, питающий его легкие, прокуренные плохим табаком и пропитанные газами сгоревшего в цилиндрах бензина.
Постояв, они пошли дальше, вначале к Архипенко, потом на площадь к аттракциону «Вертикальная стена».
«Вертикальную стену», а вернее бочку, собрали и установили по всем правилам демонстрации на площади, близ колхозного клуба. Двухметровые парусиновые плакаты, подновленные местным живописцем, звучали постыдно из-за своего хвастливого рекламного тона. А усилий затрачено на рекламу много.
В наши дни создать шум легче — не прежняя станица, где на мобилизацию и то сзывали коннонарочными и колоколами. Техника позволяет передать любое известие в самый глухой уголок, куда раньше письмо шло со скоростью быков. Общая радиотрансляция, рации «Урожай», чуть ли не собственное телевидение — вот как шагнуло нынешнее сечевое воинство!
Согласившись на последний аттракцион, Помазун не представлял всех надстроек над основной базой, воздвигнутых предприимчивым завклубом в содружестве с дельцом-администратором. Радио, афиши, сообщение в газетке с портретом. Не узнать Степана. Можно спутать его не то с Иваном Поддубным, не то, по усикам, с английским премьер-министром Макмилланом. Бочка стала приманкой к торжеству открытия колхозного университета культуры: ведь не удалось заманить из краевого центра ни писателя, ни певца. Степана уговаривал специально командированный завклубом. Противно вспоминать бесконечные графинчики, отвратительные ужимки барабанщика-литавриста, чадные запахи свиных шашлыков и беф-строганов.
В той обстановке все казалось нормальным. Одно дополняло другое. Здесь же, среди этого хрустального инея, петушиного задора, мирного спокойствия жизни, не испорченной глупыми забавами, уродливо выглядели и ветхое сооружение бочки — фанерная касса, расписанная «анонсами», и соратники в жокейских брючках, согласившиеся спуститься в глубинку после недвусмысленных посулов.
Сравнительно недавно Помазун гарцевал здесь на кабардинском маштаке, подседланном казачьим седлом с расшитым синими звездами вальтрапом. А теперь приходилось идти в дурацких штанах, в исчерченной молниями куртке, в шапке-пирожке, возбуждая незатухающее любопытство и пересмешки рано поднявшегося станичного люда.
— Степа п-ш-ш-ел! Гляди, хлопцы, что кловун!
— Э-гей, Степан, как там в цирке?
— Циркач! А где твой мотоцикл? Цыкал, цыкал, недоцыкал, недоцыкал до конца, ламца-дрица-гоп-ца-ца!
Проворные на ноги, а тем более на язык мальчишки не могли оставить без внимания такую знаменитость. Их выдумки неистощимы. Не убавилось насмешников и после визита к Архипенко, причем главную роль на своей улице играл не кто иной, как сам Тарас Архипенко, младший из трех братьев, стремительно выросший за последние два года.
Степан и Петр шли вдвоем, покуривали, а две Маруси заторопились вперед с явной целью выговориться.
— Не обращай внимания, Степан, на отсталые выкрики, — советовал Петр своему погрустневшему приятелю. — Слава, как говорил Горький, что пирожное с кремом: сверху красиво, а куснешь — мыло. Ребята рады твоему возвращению, а выразить свою радость иначе не могут. — Покричал женщинам: — Маруся и ты, бенефисная, не очень форсируйте!
— Прибавьте шагу! — потребовала Маруся, оглянувшись.
Подруги защебетали, захохотали, как и положено в их пору молодости, а тем более в хорошую погоду и при недурном настроении. Вчера они ездили в город ради причесок и маникюра и сегодня не пытались скрывать следов своего подвига. Платки на головах легкие, шелковые, а варежки надели лишь для того, чтобы размахивать ими или прикрывать рот при тайном шепоте.
Неизвестно, о чем щебетали две подружки, но мужчины вели серьезный разговор.
— Созрел я, Петя, как грызовой подсолнух, — говорил Помазун, — и не только потому, что колхозная действительность повернулась к нам лицом… Теперь вернуться к земле не геройство. Просто вернуться, из-за лишнего рубля? Так уж лучше крутиться в бочке. В ней не менее живая копейка. Думал я так: рожден Степан Помазун для крылатой жизни, почему не подняться над катухами и свинофермами? А оказалось… как ворона в павлиньих перьях. Не гож казак в артисты, Петя. Развернешь газету: пишут про хлеборобов, про доярок, ордена им дают, геройские звезды, а ты крутишься на своем мотоцикле, как сволочь на веревке. Душно. Жизнь-то правильно надо устроить. А время идет. Ты только подумай, лысею. Засветилось темячко. Пока Машенька не обегает — надо спешить. Она может и не такого облезлого гусара найти… Благодарю ее за такую верность прежним идеалам до глубины души. Не омрачу ее доверия. Камышев решил поручить мне колхозную технику. Организую, хоть кровь из-под ногтей, ремонт, выход в поле, безотказное действие. Откровенно сказать, Петя, городу я нужен только пока кручусь. А если камера лопнет на вираже? Морг, Петя. У нас один гонщик крякнуть не успел, как печень ему пропорола ручка мотоцикла. Дал мгновенного дуба, поверь, не брешу. Заховали его на кладбище в ауле, и могилы не найти… Нагляделся я и на махинации. Попал к нам в турне проходимец. Администратор. Так в чем его изобличили? Билеты не надрывал, отбирал у зрителей, а потом втайне от членов коллектива утюгом их проглаживал через сырую тряпку и опять в оборот. Шесть аккредитивов накопил. Поймал его при проверке серии какой-то зачуханный с виду, а ушлый контролер в периферийной гастрольке.
Архипенко видел: не так-то легко давалась жизненная коренная перестройка даже такому продувному хлопцу, как Степан Помазун. Возврат в станицу под крики «циркач», через отверстие последней бочки, не мог не отразиться на самочувствии Степана. Смешливыми воспоминаниями приходилось заглаживать грубые швы. А Петр возвращался по-иному. Никогда кривых улыбок, извращений мысли. Пошел служить, отслужил, вернулся. Фактически на флоте достиг не только старшинских нашивок, но и права занять должность колхозного бригадира. А Степану еще не раз придется ответить на упреки, не раз выдержать бой с самим собой.
Пока было время, Петр расспросил о более сокровенных мыслях Помазуна, подтолкнул на откровенность. Степан без опаски отвечал и прислушивался к советам друга, как бы проверяя безошибочность собственного решения.
Нечего преувеличивать, в колхозе пока еще тоже не все гладенько, не золотое дно. Задачи большие, обязательства высокие, а земля все та же, утюгом не пригладишь ее, как это делал с билетами пройдоха-администратор. Дождь вовремя — хвалят, ставят в пример. Дождь обошел стороной или покропил из редкой тучки — жди разноса. Телефоны бранятся, а у хлопцев чубы трещат. Технику приняли от МТС без запасных частей. Кирилл Иванович хоть и получил повышение, а нерадивым оказался хозяином. Недаром ставят на технику именно его, Помазуна, ждут от него резвости неимоверной. Хотя чего ждать особенного! Если в рамках работать, ждать, пока наряды выпишут и по ним пришлют, насвистишься с механическими атрибутами, а начни утюгом гладить через сырую тряпку — узнаешь адресок товарища помпрокурора…
Зато впереди Машенька. «Эх, рыбочка, красноталочка». Степан заранее заготавливал набор ласковых имен, стараясь угадать, какое помаслит ее, а на какое она укусит острыми своими зубками. Как бы то ни было, впереди долгожданное счастье. Кончаются беспутные дни, шалавы в макинтошиках с сигаретками в двух пальчиках, кончаются выпивоны после трудового угарного дня, риск получить удар в печенку или в грудную клетку и проклятая гарь в бочке — не отхаркаешься.