— Мне думается, Кирилл Иванович, все это хорошо. Только земля ведь не море. Там вышел за боны и пошел каким угодно строем. А вот вы сегодня бегали с накладными в руках. Вы их не подписали, своего горючего в запас не дали, а при общем фронте…
— Рассчитать! Единый государственный план!
— План-то план, а возьмем того же Камышева. Сейчас он колхозников вам дает. Почему? Ваши машины работают на его поле. А когда потребуют у него рабочие руки для Рязанской области, что он тогда запоет? Какую арию?
— Надо ему доказать: выгода государства есть выгода каждого советского человека. Может быть, специальные комбайновые части создать, чтобы полностью использовать технику… Чтобы уборка, страда проходила весело, ну, как… как… «полька-бабочка»!
— «Полька-бабочка»? — Петр с недоумением посмотрел на Кирилла Ивановича. Очень уж странными показались ему эти легковесные слова.
— Вас смущает «полька-бабочка»? Танец такой есть. Популярный. Комсомольцами мы его здорово отплясывали. Берешь это девчинку как бы под крылышко, вот так… и пошло-поехало. Только юбчонки развеваются… Почему вы угрюмо помалкиваете?
— Соображаю, — Петр уклонился от прямого ответа. — Идет, к примеру, эсминец в шторм, любо поглядеть, словно падеспань танцует, боком идет, на сорок градусов креном, волна его лижет, целует, моет. Летит, как птица. А загляните на корабль: все падает, никто не может удержаться в вертикальном положении, леера под руками трещат, в кубриках не знают, где подволок, где палуба. А с берега — «полька-бабочка»!
— Ну, вы, вероятно, меня неправильно поняли. Я не преуменьшаю трудностей, затрат человеческой энергии…
— Я не про то… Машина, конечно, есть машина. А ежели комбайн дойдет до Воронежа и все время будет косить, подшипники не поплавятся? Машина тоже отдых любит…
— Это все надо рассчитать, не так-то легко. А все же я уверен в справедливости своей мысли, — голос Кирилла Ивановича снова зазвучал убежденно. — Ведь посылаем же мы сейчас с Кубани комбайнеров самолетами в Сибирь, в Алтайский край. Сельскохозяйственные десанты! Ведь там какие пространства, ахнете! Засеяно много, а сколько еще не вспахано! Нетронутые земли лежат в благородном молчании еще с диких времен Чингис-хана. Посылают туда десанты. Да ведь это штурмовщина, хотя внешне похоже на разумное использование общегосударственных резервов. В земледелии мы работаем пока еще дрянно. В науке до расщепления атома дошли, а в земледелии никак не справятся с потерями зерна при уборке. Мобилизуем на жатву рабочих, служащих, студентов, посылаем их на поля. Кое-кто еще гордится этим! Столько-то школьников у него работало! Я бы за такие нелепости взрослых людей порол. У вас на флоте все ясно, размеренно. Собирают молодежь, учат ее, помогают овладеть механизмами. У вас на корабле возможен случай, чтобы мудрую машину запороли? Редчайший случай. А у нас это в порядке вещей… — Кирилл Иванович вяло отмахнулся.
В филенку постучался главбух.
— Забредайте на огонек, Архипенко. Машину подать?
— Не надо. Не приучен.
Солнце шло к закату. Крыша элеватора и стекла домов пожарно горели. Две горлинки взлетели из-под куста выгонной бешенюки и вдруг тоже стали золотыми в крапочку. По главному тракту бежали золотистые автомашины.
Задумавшегося Петра нагнал Камышев.
— Проводил Василия?
— Да.
— Директора МТС видел?
— Разговаривал с ним.
— Проектами своими делился?
— Делился… А вы откуда знаете?
— Такой у него характер. Каждого свежего человека своими проектами нашпиговывает. Кабы от его слов ветряки крутились, о, брат, сколько бы они муки намололи! Он ныне занедужил комбайновым фронтом.
— Общегосударственный интерес, как я понял, — сказал Петр.
— Общегосударственный? То-то: сами по норкам сидят, а облаками командуют. У него «технички» в страду не дозовешься, кувалдой действуем, а он пытается за все государство думать.
— А все же его мысль интересная, — снова попробовал возразить Петр.
Камышев остановился, поиграл ленточками старшины, перебирая их пальцами.
— Баловство ума, вот что, моряк. По-моему, уборку необходимо не фронтовать, а разделять, как наши предки делали. И тогда хлеб ели. Косить на свал, а потом валки подбирать и обмолачивать. От потерь избавимся, зерно не просыпем птице небесной, полный вес будет. Скажи это ему, Кириллу-угоднику, — возопит: к старинке, мол, вертаешься, гляди, еще и цеп запросишь. А если точно выразиться, так серп и цеп и есть прообраз моей мысли… А этот фантазер взял и оторвал у нас машины и рабочие руки для добрых внештатных начинаний. Сколько народу погнал и техники!
— Как же так? — возразил Петр. — По-моему, здесь заложен правильный принцип взаимопомощи…
Камышев с сожалением посмотрел на Петра.
— Испортят тебя люди, подобные Кириллу Ивановичу. Силос закладывают, верно, а принципы не закладывают, ими борются. Принципы — оружие!
— Вы к словам придираетесь.
— Придираюсь. — Камышев хрипловато посмеялся и надвинул до самых бровей шапку, ту самую, которой он гордился. Шапку скроил ему старый мастер, в свое время обшивавший казачьи призывы. Поэтому шапка Камышева не была похожа на так называемую шапку-кубанку, это убогое сооружение из курпея, вершкового кричащего сукна и глупых позументов. Такие кастрюльные шапчонки никогда на Кубани и не носили. Кубанки подобного типа пришли в гражданскую войну от чужих щеголей, никакого отношения к казачеству не имевших. А чтобы почтить старину и приблизить себя, путиловского рабочего, к казакам, Камышев всегда шил просторную папаху военного покроя и нарушал только одно правило: вместо черного или белого курпея забивал на шкурки коричневых каракулевых ягнят знаменитых пород, завезенных сюда из среднеазиатских республик.
В конторе правления при настежь раскрытых окнах работали за отдельными столами молодой паренек с шикарной шевелюрой, недавно присланный сюда после окончания техникума, и девушка в шелковой кремовой кофточке, делившая свое внимание между арифмометром и молодым симпатичным бухгалтером.
— Здравствуйте, представители надстройки! — приветствовал их Камышев и тут же прошел в кабинет, где еще пахло масляными красками после недавнего ремонта.
Невдалеке от районного переходящего Знамени, окруженного снопами семенной пшеницы с крупными усатыми колосьями, сидел спиной к двери Латышев и что-то быстро писал.
— Здравствуй, Иван Сергеевич! — Камышев повесил шапку на стойку, причесал остатки волос на голове и со вздохом заметил: — Чем меньше волос, тем чаще требуется расческа. А это кто графин поставил на подоконник?
— Прости, по рассеянности, — извинился Латышев, но с места не сдвинулся.
— Окно недавно крашено, графин холодный — вот и готово пятно. Да этой посуде вообще на окне не место. — Камышев переставил его на стол. — Что пишешь?
— Прорабатываю «Апрельские тезисы».
Камышев фланелевой тряпочкой протер стол, счеты, папку «На подпись».
— В райкоме был?
— Был.
— Зачем вызывали?
— Наверное, сообщили тебе зачем.
— Ничего не говорили.
— Директор МТС нажаловался.
— Чем он недоволен?
— Людей не сразу ему дал для Закубанья. Выступает, мол, Камышев на всех собраниях с ультрапатриотическими речами, а на деле его патриотизм хромает на одну ногу.
Латышев наклонил голову, не то соглашаясь с тем, что говорили в райкоме о Камышеве, не то просто изменяя позу.
— Еще что?
— Я им насчет кукурузы: ломать-то ее придется вручную, а руки у нас забирают, да и подсолнухи еще стоят, как сироты. А они мне насчет базиса и надстройки.
Камышев принялся подписывать бумаги.
— База и надстройка… «Апрельские тезисы».
— Важнейший материал, — Латышев хмурился, не поддаваясь на юмор. — А ты что, против изучения «Апрельских тезисов»?
— Ну и пластырь ты, Латышев, — укорил его Камышев. — Гляди ты еще мне партийное дело присудобишь. Знай наперед, по «Апрельским тезисам» я трехлинейку взял, подсумки с патронами и отправился в путь-поход за нее, за революцию. «О кооперации» тоже помогло. Помнишь, у Ленина: одно дело фантазировать, другое — практически строить социализм, чтобы всякий мелкий крестьянин мог участвовать в построении. Помогла мне и эта книжка… Я заинтересован политграмоту в рост пускать или, того вернее, делать из нее посевной материал отличной всхожести…
— Кто же возражает? — придирчиво спросил Латышев.
— Никто не возражает, а изучать заставляем, как «отче наш». У нас до войны в кружке Осоавиахима пять лет подряд начинали с винтовочного затвора. Пройдем затвор, а тут каникулы… А после каникул опять с затвора начинаем… А началась война, выдали кое-кому осоавиахимовские винтовки, глядим, они без затворов. Вот тебе база и надстройка! Знаешь, с чем их едят?
— Объясню, если хочешь.
— Объяснить мало, а практически… — Камышев зашагал по комнате, на ходу поправляя завернувшиеся половики.
— Секретарь райкома советовал укреплять базу? — спросил Латышев. — Зря же он в теорию не полезет.
— Советовал. Вот я и размышляю. В своем деле я так понимаю базу: земля — это база, а вот зернохранилище или конеферма — надстройка. Не будет базы — земли, — не будет ни зернохранилища, ни конюшни, так как в нашем крестьянском деле все дает земля: из нее растет и конь, и овца-рамбулье, и мельницы, и дом — словом, все надстройки. В том числе и мы с тобой, Латышев. Итак, надо укреплять базу, а укрепим — и надстройки появятся. И человеку легче будет… Как ты думаешь?
— А что секретарь сказал?
— Ну вот. Опять двадцать пять, за рыбу гроши. Что секретарь сказал! А что Маркс сказал?
Камышев почмокал губами, хитровато посмотрел на Петра и переменил тему разговора.
— С утра опять Помазуном занимался, — проговорил он. — Скажу тебе, Латышев, ну и надстройка этот бригадир! Для него стоило бы телесное наказание восстановить в советском быту.
— Что же он натворил?
— Вместо того чтобы с кормами поспешить, вольтижировку организовал. Поругал его — снова обиделся. Видать, репетирует для цирка.