У него, как видно, все складывается правильно — путь намечен точно. А она? Идет по краю обрыва, один шаг — ив бездну…
— Не надо, Петя, — Катюша прикоснулась к его руке, — зачем ты оправдываешься? Ничем ты со мной не связан. Кругом виновата я одна.
Петр не отпустил ее руку.
— Что с тобой?
— Ничего. Дурное настроение. Разве ты не привык к моим капризам?
— Ты что-то скрываешь? Что-то случилось?
— Хотя бы, — горько ответила она, — да ведь со мной же! Во мне всегда видели хохотушку, теперь это кажется странным… Надеюсь, ты проводишь меня домой?
Под крутояром монотонно гудела станция — подзаряжали подводную лодку. Зазвенела рында — вахтенный отбивал склянки.
Пробежала запоздавшая парочка.
— Симочка, ты меня не поняла, — убеждающим тенорком ворковал высокий парень в кепке, — если ты не напишешь отцу, я сам напишу…
Жизнь, как она есть, текла и в эту ночь в Севастополе. И вмешаться в это течение сложного и бурливого потока жизни было еще труднее, чем в стихийные процессы природы.
Подошли к Приморскому бульвару. Тускло светились скамьи под бледным огнем фонарей. На кораблях тоже погасили все лишние огни. В стороне послышался требовательный свисток патрульного. Простучали шаги. Петр шел рядом, и уже не находил слов ни для расспросов, ни для утешений.
— Мне ничего от тебя не нужно, Петя, — сказала Катюша на прощание. — Пусть мы никогда больше не встретимся, но, что бы дальше ни случилось, не будем жестоки друг к другу.
— Что, что с тобой? — Петра будто разбудили ее слова, полные тайного горького смысла.
— Ничего. — Катюша на секунду задержала его руку. — Ты попадешь на корабль, там много товарищей. Они начнут расспрашивать тебя… Не говори им обо мне ничего плохого. У тебя тоже тогда легче будет на сердце… Прощай!
Она торопливо ушла, не оглядываясь, потупив голову. Хлопнула калитка.
Ветви маклюры мерно качались. На облитой лунным светом земле шевелились мохнатые черные тени. Катюша остановилась у порога и, прежде чем постучать, перевела дух. На этом месте она впервые подала руку Борису и услышала его вызывающие слова: «Вам не идет зеленый берет». Помимо ее воли, теперь ее преследовали мысли только о нем, и ничто и никто не в силах был избавить ее от них.
IV
— Благодарю вас, Боря, — безучастно произнесла женщина в элегантной модной шляпке, предъявляя билет проводнику мягкого вагона «Красной стрелы». — Нет, нет, в вагон не заходите. Носильщик сам отнесет чемодан. Прощайте, Боря…
Поезд бесшумно тронулся. Поплыли фонари дебаркадера. Молодой человек с палашом остался на перроне, даже не помахав на прощание. Женщина знала почему: неподалеку от курсанта стоял адмирал, провожавший в Москву жену и взрослую дочь.
В двухместном купе пахло лаком, свежим бельем и духами, аромат которых принесла с собой женщина, вошедшая сюда. Через минуту все поглотил грубый запах «беломора», неизменно сопутствующий на территории России каждому заядлому курильщику.
Выкурив папиросу чисто по-мужски и погасив окурок в бронзовой пепельнице, женщина переоделась в пижаму, быстро освободившись от лифчика и других стесняющих отдых атрибутов туалета. Она знала: не занятое в Ленинграде место в «Красной стреле» останется свободным до Москвы. Отказавшись от чая, женщина попросила буфетчицу принести ей рюмку («Только рюмку», — повторила она) армянского коньяка и лимон. Буфетчица привыкла к неприхотливым вкусам пассажиров к посуде, которые всегда довольствовались стопками и стаканами. И потому, переспросив о рюмке, она пошла искать ее в своем хозяйстве. Затем в купе, наливая коньяк, она внимательно изучала довольно интересную и еще молодую даму, щедро расплатившуюся с ней.
— Одна? — выйдя в коридор, спросила буфетчица проводника с мохнатыми бровями и свежевыбритыми отвислыми щеками.
Тот неодобрительно оглядел упитанное тело буфетчицы и, пожевав губами, после паузы нехотя ответил:
— Одна.
— А кто тот, морячок?.. Провожал ее.
— Проходи, молодка. Любопытная ты, вижу.
Женщина слышала через неплотно прикрытую дверь весь этот короткий диалог, улыбнулась уголками неярко накрашенных губ и, позвав проводника, небрежно протянула ему четвертной билет, попросила:
— Постучите в дверь за сорок минут до Москвы.
— Прикажете сдачи?
— За белье. Остальное вам, — небрежно бросила женщина, и больше ни проводник, ни другие немногочисленные пассажиры не видели ее до самой Москвы.
В Москве женщину встречал пожилой предупредительный человек в хорошо сшитом пальто из мягкого английского драпа. Возраст и нездоровый цвет лица этого человека заставляли его носить яркие тона одежды и пользоваться косметикой.
— Здравствуй, Ирина, — он приподнял шляпу и чуточку наклонился, подставляя для поцелуя левую щеку.
— Здравствуй, папа, — сказала Ирина, сделав в слове «папа» ударение на последнем слоге.
Пожилой мужчина отказался от носильщика и сам понес чемодан, сохраняя стройность походки и уверенный шаг.
— Почему ты так торопишься в Севастополь? — спросил он уже в такси.
— Мне надо на работу… папа!
Ирина смотрела через мутное стекло на грязную осеннюю Москву и, видимо, не хотела продолжать разговор в присутствии шофера, повернувшего зеркальце, чтобы лучше видеть лицо женщины.
— Как ты провела время в Ленинграде?
— В общем недурно, — ответила Ирина, — устала. Меня всегда ошеломляют там изумительные творения зодчих и провинциальность людей.
Машина остановилась в одном из бесчисленных московских переулков, возле старого дома с наглухо забитыми парадными и широко открытым черным ходом.
На другой день Ирина отправлялась с Курского вокзала крымским поездом. В обычном четырехместном купе мягкого вагона ее спутниками оказались три морских офицера из Севастополя.
В сравнении с немногословным, сдержанным и предупредительным п а п а и его манерами старого интеллигента моряки на первый взгляд значительно проигрывали. Им можно было бы простить и суетливость, и ребячество, если бы они могли компенсировать это молодостью. Юный Ганецкий, азартно таскавший свой черный палаш и склонный к щегольству жаргоном, привлекал ее и волновал своей молодостью. Она не могла любить его даже как мальчика. Для этого он был слишком испорчен и не умел скрывать своей порочности. В пылу откровенности Ганецкий пытался интриговать ее, что было вовсе лишнее, рассказами о своих победах над наивными девицами, не утаивая от нее эротических подробностей.
Такие ранние мужчины впоследствии либо превращаются в покорнейших, бесхарактерных мужей, либо до конца дней своих безудержно порхают с цветка на цветок, пока еще есть силы и порхание их не вызывает брезгливости.
Ирина имела возможность наблюдать, оценивать, сопоставлять.
Что может думать о ней сидящий напротив, тоже у окна, безусловно красивый офицер с еле заметной проседью в темных волосах, с особой, подчеркнутой выправкой, которую он пока без труда сохраняет?
Именно этот офицер — что он может думать? Ирина сразу отделила его от двух его товарищей, шумливая, панибратская возня которых и ему, видимо, не доставляла удовольствия.
Капитан второго ранга Говорков, пузатенький, с пухлыми усиками на такой же пухлой губке, суетливо теребил своего спутника:
— Черкашин! Храните гордое молчание? — В руках Говоркова призывно затрещала свежая колода атласных карт. — Спать еще бог не велит, а время убить надо. Пульку? А?
— Преферанс меня всегда утомляет. Очень нудная и однообразная игра, — сказал Черкашин, — не люблю преферанса.
— Мало ли чего ты не любишь, Паша. — Влажные зубы Говоркова, кругленькие и плотные, как камешки, сверкнули. — Если бы все по любви делалось, пришлось бы нарсуды закрыть.
Говорков смеющимися глазками посмотрел на спутницу и на третьего офицера, засунувшего подбородок в полурасстегнутый ворот кителя.
— Отдыхаешь, Заботин? Сырой ты человек.
— Верно, отдыхаю, — устало буркнул тот. — Тоже пас?
— Пас.
— Ох и народ пошел! — Говорков обратился к женщине: — Извините великодушно, может быть, вы выручите? Ну, хотя бы в «шестьдесят шесть»?
— Придется вас выручить, — согласилась Ирина.
— Вот и отлично. А они пускай себе клюют носами. Разрешите только освободиться от мундира?
Ирина кивнула, отвернулась. В темноте проносились московские окраины, черные дворы фабрик, склады. Черно, неуютно, изнанка столицы. Почему ее повернули к ним, к пассажирам поездов, открыли взорам самое грязное, мусорное, самое не типичное для Москвы?
Ирина задернула шторку окна и в упор встретилась глазами с сидевшим напротив нее Черкашиным. Поединок глаз продолжался недолго. Ирина улыбнулась краешком губ и взяла колоду карт.
«Знаю, что он обо мне думает. Дама, ищущая легких побед, дорожных приключений».
Говорков успел переодеться где-то на верхотуре и теперь, спустившись вниз, тяжело дышал.
— А у тебя, браток, самая натуральная одышка, — сказал Заботин, — слишком сытенький ты кабанчик.
— У меня сытость здорового человека, — обидчиво возразил Говорков, взяв карты у Ирины. — Разрешите, я подготовлю колоду. Играем в «шестьдесят шесть», надо отбросить «кончины», если вы помните.
— Помню, — Ирина улыбнулась.
— Кончины? Это что, русское слово или карточный жаргон? — спросил Черкашин.
Его голос звучал несколько глухо и неестественно. А когда Говорков небрежно ответил: «Наверное, и то, и другое» — Черкашин недовольно поморщился, у него покраснели надбровные дуги. Лицо его стало старше и неприятней.
В «шестьдесят шесть» обычно ходят с самой маленькой. Пиковую девятку Ирины Говорков с какой-то алчностью покрыл тузом.
— Начал зверствовать, — приподняв веки, бормотнул Заботин.
— В карты и батьку не щадят. Одиннадцать очочков есть, соседушка. И разрешите объявить сорок! Вот дама крестей, а вот и король, прошу проверить.
— Так вы можете оставить меня без взяток. — Ирина взяла карту старшим козырем и, как бы невзначай, задержала взгляд на Черкашине, заставив его застегнуть крючки воротника и пройтись пальцами по пуговицам кителя и орденским колодкам, покрытым выпуклыми полосками плексигласа.