— Вот эти штуки, установленные у невских парапетов, — романтика?
— Не знаю.
— Подумай.
— Романтика труда.
— Нет! — Ганецкий отрицательно покачал головой. — Эти вазы делали по принуждению. Делали их сермяжные, голодные, обозленные люди. Детишки цеплялись за них, просили ржанухи, а они, прихватив желтыми зубами клок бороды, кромсали твердую породу.
— И что же?
— Так и в нашем деле, Вадим. Романтика подчинена повседневной, уныло расписанной уставами работе на борту энского военного корабля. Надо учить людей, проверять их знания, готовить подчиненных к несению корабельных нарядов, проверять технические средства, оружие, противогазы, химкостюмы, изучать биографии, следить за тем, как выглажены штаны и воротнички, интересоваться личными настроениями и содержанием ежедневной травли на полубаке, писать бумажки в корабельную канцелярию… И чего только еще не делать! А ты — подвиг! Подвиг, брат, это стихийный всплеск души.
— Эх… Не понимаешь ты многого… — с досадой возразил Вадим, все же заинтересованный развитием мысли Ганецкого.
— Все отлично понимаю. У нас должна быть не стихия, а спокойное и ровное движение жизни, изученное и расписанное уставами, наставлениями, инструкциями. Военные законы писали люди точные, далеко не романтичные, рассчитавшие все, вплоть до техники отдания воинской чести. Доверь-ка писать уставы романтикам! Анархия начнется.
— Мне кажется, мы говорим об одном, но на разных языках.
— Не думаю. Просто не все еще дошло до тебя. Виновен не ты, а недостаток воспитания. Для всех нас, а для тебя в первую очередь тренировка мозга необходима наряду с тренировкой мышц.
Что, кроме досады, могут вызвать слова, процеженные сквозь зубы, и высокомерный, крайне неприятный тон, который иногда появлялся у Бориса и всегда раздражал его товарищей.
Можно вспомнить жизненную его философию: «Многие люди независимо от своей воли заблуждаются, поэтому я стараюсь уйти из стада и встать на верный путь». У него сложился свой моральный кодекс. Добиться легкой связи с женщиной он считал молодечеством, утверждением престижа мужчины. Прежде чем выбрать, надо узнать. Несчастливые браки — от невежества и ограниченности. Не спеши, оцени, взвесь, подумай! Не женись по первому зову неизвестно на ком, чтобы после, приобретя вкус и опыт, не пришлось тебе заниматься интрижками либо уродовать жизнь и себе, и своей избраннице. Вадим однажды видел с Борисом Ирину. «Эта женщина — самая крупная моя победа! Успех одержал мой интеллект».
Пока женщины занимали Бориса больше всего. Он умел ухаживать и раболепствовать, «сгорать от любви», а после тиранить. И при всем этом в нем мог уживаться товарищ, зачастую бескорыстный и отзывчивый, способный, не раздумывая и не заботясь о выгодах, прийти на помощь не только другу, но и малоизвестному человеку. Как найти верный путь к сердцу такого индивидуума, как оправдать надежды безумно встревоженной Галочки и помочь Катюше? Припоминалась строчка письма:
«Удивительно. Она его любит, любит…»
Вадим собирался с силами. Трудно решалась эта нелегкая задача.
— Вадик, ты что-то слишком подозрительно помалкиваешь. Ненавижу хлюпиков выковки восемнадцатого века! — подшучивал Борис, попыхивая уже второй папироской. — Обожаю наш град в слякотную погоду. Народец шлепает по мокрому асфальту и торопится, ни на что не глядя. Спешат, чтобы скорее уйти от ампирных растреллиевских улиц к своему кривоногому столику с чаем, хлебом и масленкой. Легендарный памятник Петру покрыт потеками, бронза зеленеет. На Исаакии гнездятся вороны и даже не подозревают, какую ценность они марают своим пометом…
— Слушай, Борис, да ты совсем прокис.
— Простокваша тоже полезна. Должен сказать, что я просто-напросто материалист. — Он произнес слово «материалист», нарочито коверкая его: «материялист». — Ради совершения подвига я не стану выскакивать из башни главного калибра во время боя, не стану бегать по палубам и кричать «ура» или карабкаться по вантам на мачту и оттуда стрелять, как корсар, из пистолета. По-моему, самый главный подвиг — не «запросить маму», если стукнет раза два по башке снарядом. Как поступали ленинградские рабочие? Они шли на Нарвскую заставу, на Пулковские высоты, работали под обстрелом в цехах. А те, кто на каждом шагу кричали об ампирах, о песне зодчества, о величии города, бежали в первые дни войны в Среднюю Азию и оттуда ахали и охали. Откровенно сказать, Вадим, меня считают грубоватым и странным человеком, а я боюсь тех, кто разводит романтическую плесень. А из этой плесени пенициллин не сделаешь, уверяю тебя.
Они подошли к памятнику Петру.
— Посмотри на него, — сказал Ганецкий. — Петр никогда не заменял седло звериной шкурой, не скакал охлупью на жеребце и, пожалуй, не носил римских сандалий.
— Его изобразили романтически!
— Когда? Екатерина заставила Фальконе пораскинуть мозгами, когда Петра давно уже не было в живых. Ушло то время, когда Петр резал овечьими ножницами боярские бороды, тесал топором шпангоуты, ковал гвозди для бортового подшива, рубил головы стрельцам, бил по морде своего сына, решившего продать его кровное дело. Петр был материалистом, работягой, еретиком для духовенства, а для бояр — злодеем. Через поколения, оглянувшись на дела Петра, его сделали эдаким бронзовым богом на крылатом коне. Ты чего хмуришься, Вадим? Пожалуй, хватит на сегодня.
— Да, хватит, — сказал Вадим, — хотя я понимаю. У тебя есть верные мысли. Но мне тебя жалко.
— Вот оно что оказалось на поверку, — Ганецкий посвистел. — Ну и ну… Чем обязан жалости?
— Нет у тебя мечты, нет того, что возвышает человека над любым четвероногим. Пес презрительно смотрит на творчество того же Растрелли. Для него дворец — глупо сделанная конура: ее не обогреешь своим телом…
— Насчет пса сказано хорошо. Разреши взять на вооружение. Перед кем-нибудь похвастаюсь. А теперь — ближе к делу. Зачем я тебе понадобился так срочно? Не для того же, чтобы болтать о романтике…
— Да, ты мне нужен для другого. Я хочу поговорить с тобой по-дружески…
— Только имей в виду, что и в дружбе я придерживаюсь практицизма. Дружба — это единение независимых и равных, а не связь одного — жертвующего собой, подчиняющегося, и другого — принимающего эту жертву во имя дружбы.
— Вряд ли ты способен на настоящую дружбу.
— Если ты вздумал чему-то меня учить или в чем-то упрекать, то это лишняя трата слов.
Отсюда можно было видеть только часть мощной Невы, лучше всего открывающейся возле петровского здания Кунсткамеры. Тяжелые облака текли по хмурому небу. Блеснула звезда и скрылась. Великий всадник, властно подняв руку, скакал на жеребце, подмяв сталью подков жирное тело змеи. Всадник в римских сандалиях доверял могуществу морей. Он ночами просиживал над чертежами кораблей, трудился на верфях, пил пиво в голландских тавернах, выуживая у захмелевших бражников тайны новой для России профессии. Он основал этот город, а Екатерина, следуя ему и поняв значение приморского Ахтиара, заложила на другом конце империи крепость Севастополь. Вадим снял шапку. Холодный ветер освежил его голову.
— Борис, — голос его не дрогнул, — поговорим о Кате Чумаковой.
— Давно пора. Нам нужно было объясниться раньше. Хочешь, я облегчу тебе задачу? Согласен? Итак, мотай на ус и не обижайся. Если мне нравится девушка, я не считаюсь ни с кем. Побеждает тот, у кого ярче перья или сильнее бивни.
— Знаю…
— На деле проверено, хочешь сказать? — Ганецкий нехорошо засмеялся.
Вадим сдержался.
— Самое дурное в твоем поступке — я говорю о Катюше — то, что ты ее не любил.
— Нет, этого ты не говори. — Борис задумался. — Если хочешь знать, она мне нравилась, Вадик. В ней есть изюминка. В нее можно втюриться. Ты ведь ничего не знаешь о наших интимных отношениях…
— Знаю! — оборвал его Вадим. Дрожь начала трясти его. — Ты подло обманул девушку… Катюше плохо, Борис…
— Плохо? — Борис передернул плечами. — Дурное настроение, плохое пищеварение? Письмо? Катерина излилась?
— Нет. Я получил письмо от Гали.
— Ого! Рано ты готовишь наживку, тихоня. Хотя из нее получится экземплярчик не хуже старшей сестры. Чем она могла тебя так взволновать?
— Повторяю: мне жаль тебя, Борис. Неужели с тобой нельзя говорить серьезно? — Вадим протянул ему письмо. — На, читай.
Борис подошел к фонарю. На его лице появилось выражение озабоченности. «Неужели дошло? — облегченно подумал Вадим. — Конечно дошло. Как мы иногда бываем несправедливы друг к другу».
— Ты, Вадим, поступил по-товарищески, спасибо, — пробормотал Борис. — Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Мне, безусловно, готовится неприятность. Из этого письма меня смущает то, что психопатка Аннушка таскалась к адмиралу. Вот тебе и слезы, клятвы! В итоге — треп, заявления, кляузы. Ты извини меня, Вадик. Не сумела уберечься, попалась… Для нее все ясно. Для меня же все гадости впереди.
Река с плеском притиралась к гранитной набережной. Где-то завыли гудки, похожие на сирены противовоздушной обороны. По мостовой прошел матросский патруль.
— Ты никому не показывал письма?
— Нет.
— Хорошо. Еще раз большое спасибо, Вадим. Прошу тебя — и не показывай.
— Смотря по тому, как ты решишь.
— Трудно сказать как. Ты сам должен понимать… Неужели она не могла найти врача? — Ганецкий сердито смял окурок. — Пойдем отсюда! На душе такая муть.
Под ногами потрескивало. Торопливо спешили редкие прохожие. Величественно-холодно поднимались колонны храма. На площади возник другой мертвый всадник, выславший в Сибирь восставшие полки и на казнь пламенных витязей ранней революционной мысли.
— Мне так трудно, Вадим, — продолжал Борис, — а вдруг дойдет до начальства? Скандал! Во что все это может вылиться? Я привез хорошую характеристику со стажировки, подал заявление в партию… Думал прийти на корабль с партийным билетом…
— На корабль надо прийти коммунистом, — сухо сказал Вадим и пош