– Сашу. Белинскую. Она девушка моя.
Не знаю, почему решил именно его набрать. Надеялся на что-то. А услышав громкий смех отца в динамике, как к пропасти подошел.
– Ты где? Голос у тебя странный. Все в порядке?
Я далеко не в порядке, но это не связано с тем, что у меня разбита бровь, возможно сотрясение, и тело не подчиняется. Это вообще неважно, когда Сашка, моя лисица, в опасности.
С каждой секундой паника, как дождь, начинает капать на меня, промачивая всего насквозь.
– Адрес говори! – выкрикивает.
Неужели волнуется?
Называю по памяти адрес этой кальянной и сбрасываю вызов. Встать пробую. Голова кружится и тошнит сильнее. Сжимаю ладонью горло, чтобы сдержать рвотные позыва. В голову бьется поток крови, повышая давление до предельных значений.
Мне казалось, что Рама можно переубедить. В конце концов, за все время он должен был найти уже себе нормальную девчонку, чтобы отстать от моей лисицы. Всегда же так было!
Ненавижу, суку. И себя тоже.
Пока дохожу до машины, задевая все на своем пути, пробую дозвониться до Исаева. У него отец – адвокат. Он же сможет помочь? Связи, связи, мне нужно много связей, чтобы найти этого подонка.
Костян в шоке.
Отец заезжает на парковку со свистом, когда я собирался уже набирать Белинского. Мне нужна любая помощь.
Сжимаю телефон в руке, доламывая, когда встречаюсь взглядом с папой. Он в гневе. Осматривает ошарашенно и ни слова не говорит.
Отходит и перекатывается с пятки на носок. Его любимая поза, когда он что-то важное обдумывает.
У меня время сквозь пальцы бежит.
– Ты знаешь, кто это сделал?
– Неважно. Найди Сашу. Он увез ее, и надо срочно вытащить лисицу.
– Да мне плевать на нее! – кричит так громко, что в ушах ощущается влага из нового потока крови.
– Мне не плевать, пап.
Отворачиваюсь, чтобы не видеть его раздражения. Он смотрит с жалостью, да и я сам чувствую себя таким. Неспособным защитить свою девушку.
Я так ни разу и не сказал ей о своих чувствах. А их там много внутри, что, когда лисицы нет рядом, тону в них. Лишь Белинская знает, как управлять ими. Взглядом подчиняет, голосом, поцелуями.
Ее влюбленность лекарством оказалась. Из циничного подонка я в человека превратился. Обратный путь в ее глазах только очень коротким стал.Ненависть была такой же жгучей, как и страх, когда я последний раз смотрел на Сашу.
– Дурак! – выплевывает мерзко. – Сдалась тебе эта прокурорская дочь?
– Нужна мне. Я…
– Любишь ее? – с презрительным взглядом говорит и прочесывает языком зубы. Размышляет о чем-то.
А я готов унижаться перед ним и согласиться на все, лишь бы отец помог. В его власти найти Сашу за минуты. Связи, о которых все мечтают, находятся сейчас в руках моего отца. Один-два звонка, и я буду знать о месте нахождения своей лисицы.
Душу только продам. Отцу своему.
– Ты не можешь ее любить. Потому что такой же циничный урод, как и я. Мы не умеем любить, только пользоваться людьми в своих интересах. Или играть с ними ради развлечения.
Перебрасываю резко свой уставший взгляд с асфальта прямо на отца. Замираю, дышать прекращаю.
– Думал, не узнаю, что ты играл с ней?
– Я не играл… не играл… – твержу как заклинание. Убедить себя пытаюсь.
А по всему телу воспламеняющая жидкость из правды зажигается. Вместо костей встраивается, мышц, крови, жил – всё из гнусности состоит, вранья и предательства. Я противен сам себе.
– Ты как я, Стас. Прими это уже. Мы эгоисты и ими же остаемся. Любить нельзя. Это чувство для слабых и обездоленных. Мой сын не может таким быть. Он сильный и упертый.
Трясет за плечи. Тело ломается, как хрупкая ветка, а я не чувствую уже ничего.
– Может, она вообще сама с ним уехала, а? Ты плохо знаешь баб, сын. Они те еще суки.
Шум в голове нарастает. Прорывается гулкими ударами через виски, лоб и макушку. Я слышу, что говорит отец, но… не понимаю. Простые слова, обезличенные, лишенные смысла и внятности.
– Белинская бросила тебя. Как и твоя родная мать. Не любила. Ни одна, ни другая.
– Что?
Отец резко останавливает свою речь. Глаза расширились, осознав, что сказал лишнего. Сглатывает несколько раз, а у меня резервные силы открылись.
– Ты о чем?
Его упаднический вздох действует как разряд молнии, прошедший вдоль открытого позвоночника. Выпрямляюсь, напрочь забывая про боль во всем теле.
– Твоя мать бросила тебя, еще когда ты был ребенком. Полгода только исполнилось. Она не любила никого из нас. Кинула, как только представилась возможность. Сбежала. Ведь нас невозможно любить, Стас! Нельзя! Очнись уже… и поехали в больницу. Нужно, чтобы тебя осмотрели, – по-отечески кладет руку на плечо. А я смахиваю. Его правда хлеще моей. Закопала заживо.
Моя мать не любила меня. Бросила…
Уставился в одну точку, стараясь представить, как все было. Не получается, сердце уже никому не нужная правда разгрызла.
– Найди. Мне. Сашу, – чеканю сквозь зубы.
Отец меняется в лице. Нет больше ничего отеческого. Нет сострадания, понимания, любви… Ее вообще в моей жизни, получается, нет.
– Хорошо. С условием.
Усмехаюсь и заряжаюсь дьявольским смехом.
Наши глаза светятся яростью, и лишь у отца немного отголосок удовлетворения. Потому что я пойду на все его условия.– Я согласен, – уверенно отвечаю, но падаю, придавленный отцовским оскалом.
– Степан, добрый вечер. Пробей-ка мне срочно одну машину и все адреса парня, где он мог засветиться. Все данные сейчас пришлю. У тебя две минуты, – раздает приказы, пока я открываю пассажирскую дверь и заваливаюсь внутрь машины.
Глава 37. Саша
Глава 37. Саша
Сердце сбивается с темпа. Я вся пропитана разными чувствами. От ненависти и обиды до невероятной тоски по нему.
Саша.
Тупо пялюсь в потолок, борясь с приступом тошноты и головокружением. Лежа еще есть шанс не грохнуться в обморок и не выблевать два кусочка яблока, которые в себя впихнула.
Токсикоз жуткий.
Мама входит в комнату без стука. Останавливается в проеме и с жалостью смотрит. Догадывается. Любой бы догадался, а я все тяну что-то. Отмалчиваюсь.
– Не поделишься? – присаживается на край кровати.
Я не заправляла ее несколько недель. Как раз с того дня, как меня довезли незнакомые мне люди и не оставили под дверью квартиры родителей. Как бездомного котенка. Холод кафеля до сих пор ощущаю на своих ладонях.
Отворачиваюсь к стене, не в силах смотреть в глаза матери. Чувствую себя беспомощной. А еще предательницей. Не смогла оправдать ожидания мамы с папой.
– Что именно ты хочешь знать? – говорю в подушку, заглушая рвущийся стон из груди.
– Например, ты в курсе, какой у тебя точный срок?
Крепче зажмуриваюсь, чувствуя, как краска и жар охватывает с ног до головы. Стыд вселяется в тело, как к себе домой. В глаза отцу посмотреть не представляю как.
Веду плечами. Слезы стекают по щекам бесконтрольно, и я грубо вытираю их рукавом старого свитера.
– Надо сходить к врачу, Саша, – мягко говорит мама.
Хочется положить голову на колени и услышать заветное «все будет хорошо» Вранье, которого я жду. Когда это говорит кто-то другой, почему-то веришь.
– Папа… – одно слово, и душит новый поток слез.
– Не знает, но тоже догадывается. Мы же не слепые, Саш. Но еще очень тебя любим.
– Я чувствую себя такой глупой. Просто дурой.
Мама укладывается рядом со мной и гладит по руке, успокаивая. Мне хочется все ей рассказать, с самого начала, но сил не хватает даже на простые ответы на вопросы.
– Это из-за… того случая?
Морщусь от тонкого намека. Спина покрывается капельками пота из-за накатывающих воспоминаний. Картинок немного, но они очень яркие: Рамиль, его машина, старая обшарпанная квартира, кровать…
Туман рассеивает остальное. Я помню дикий, животный страх, который охватывал каждую косточку в моем теле. Противные касания, от которых я пыталась сбегать, а он все возвращал меня и возвращал.
Его руки были ядовитым плющом, губы – осиным жалом, дыхание – настоящей углекислотой.
– Нет, – уверенно отвечаю.
– Ты просто молчишь, мы уже и не знаем, что думать.
Сажусь в корявую позу. Постоянно хочется быть как в коконе, и я подтягиваю колени к себе. Пока это еще возможно.
– Я беременна от Стаса Аверина. Это его ребенок, – на одном дыхании произношу и сильно закусываю губу.
Самые страшные слова. И самые волнительные.
Вдох мамы кажется облегченным.
Да, это лучше, чем быть беременной от Рамиля, как решили родители.
Я не знаю, что случилось с тем уродом. Меня вынесли из его квартиры в полуобморочном состоянии. Даже не знаю, кто именно мне помог.
Отец входит в комнату резко. Пугает. Глаза жжет его свирепый образ. Никогда не видела папу такого.
– Он знает? – грубо спрашивает.
Из-за частого дыхания сводит живот. Неприятное чувство останавливается в матке. Кладу руку вниз, уже в это мгновение защищая своего неродившегося малыша.
– Нет.
– Никто не знает?
– Никто не знает, – утвердительно повторяю.
Отец выдыхает. Мне же дышать становится сложно. Наблюдаю за его движениями, готовая в любой момент дать отпор, хотя ни разу в жизни отец не сделал мне ничего плохого.
– Ему и не следует знать, – отрезает и впечатывается в меня взглядом. Тон предполагает, что перечить нельзя.
А я и не собиралась.
Стасу нет до меня уже дела. Наигрался.
Если бы он только сказал хоть слово в свое оправдание.
– Я ненавижу его, – шиплю тихо себе под нос.
– А ребенка и родим, и воспитаем. Белинский он, – слова отца действуют успокаивающе.
Я боялась услышать от него то, на что никогда не пойду. Боялась, что он поставит меня перед выбором.
Его ненависть к Аверину-старшему едва ли превышает мою к Аверину-младшему, но любовь к своей дочери оказалась сильнее.
Поверх кофты укутываюсь в плед и снова сворачиваюсь калачиком. Короткий разговор высосал всю скопившуюся с трудом энергию.