Мне срочно надо лечь.
— Это хорошо. Шутники нам ни к чему.
Уверена, три минуты уже прошло. Ну точно же прошло. А то и пять.
— Вредные привычки?
— Н-н-не-е-е-е… — У меня вырывается стон. Я хочу только одного: чтобы эта мука мученическая закончилась.
— А теперь время отдыха. Опускаемся на коврики, закрываем глаза…
С облегчением повинуюсь. Какое счастье. Хорошо все-таки, когда каждая мелочь, которую ты загадываешь, сбывается.
— Кредитоспособность? — Мои грезы рушит голос Джесс.
— Боже, боже, боже, — ною я. — Понятия не имею, мне все равно!
— Если бы ты вела самолет, ты бы так не сказала… — Она мгновенно включается в «режим стюардессы». — И вообще, как говорит моя мама, бедность и романтика несовместимы.
— Ей-то откуда знать? — хмыкаю я.
Родители Джесс нереально богаты и обитают в особняке за миллион фунтов в Максвелл-Хилле[54].
— Вот именно, — парирует Джесс. — Потому что она не дура.
— … Позвольте себе унестись далеко-далеко…
Обожаю этот момент. Теперь можно вздремнуть минут десять.
— Итак, осталось одно! — объявляет Джесс.
Не хочу уточнять — слишком вымоталась. Но в итоге любопытство все-таки берет верх.
— И что именно?
— Секс.
Вспоминаю, как набросилась на Джеймса.
— Ну, скажем так, в этом месте можно поставить большую жирную галочку.
— Правда?
— Угу! — Довольная, что усмирила ее, расслабляюсь и закрываю глаза.
— Прелюдия?
Тетка в трико многозначительно фыркает.
— Джесс! — Я корчусь от неловкости как уж на сковородке.
Джесс неумолима.
— Я должна знать. Это важно. Ты ничего не понимаешь, у тебя уже сто лет свиданий не было. А я профессионал.
Открываю один глаз: дескать, не зарывайся, подруга!
— Ладно, можно без подробностей. Просто кивай или качай головой.
Мне ни капельки не хочется ей подчиняться, но, когда она придвигается поближе и спрашивает…
— Меньше десяти минут?
… я просто не могу не покачать головой.
— Больше?
Киваю, и меня переполняет гордость.
— Больше двадцати?
Снова киваю и в миллионный раз переживаю события прошлой ночи. Как любовник Джеймс до такой степени… как бы это сказать… бескорыстен… А в конце он обнял меня, целовал мои веки и говорил, какая я красивая, пока я не заснула.
— Тридцать?
— Ага, полчаса, — признаюсь я. — Посвященные мне и только мне.
— Вот это да! Похоже, твое желание и вправду сбылось.
— Желание?
Произношу это как бы между прочим, но где-то в подошвах ног возникает уже хорошо знакомое покалывание и разливается по всему телу вплоть до кончиков пальцев рук. Восторг пополам со страхом — как в детстве на карусели.
— Ну да. Помнишь, ты загадала идеального кавалера?
Забыла… А ведь она права. В Джеймсе есть все, что я хотела бы видеть в мужчине. Сегодня утром, когда я пожаловалась на боль в животе, он даже предложил сбегать в аптеку за тампонами. Правда, оказалось, что меня просто-напросто пучило от спиртного, выпитого накануне, но все равно — он предложил купить тампоны! Я бы начертала эти слова на скрижалях.
— Освободите свой разум и позвольте ему уплыть…
Рядом с нами возникает пара ног, явно принадлежащая инструктору, и это избавляет меня от необходимости продолжать разговор. Слава богу. Голова слегка кружится, и, пока тренер массирует мне плечи, я пытаюсь следовать его совету. Представить, что мой разум — это воздушный шарик, который летит… летит…
Закрываю глаза и улетаю. В сон.
Глава 22
Ускоренная перемотка: утро пятницы, восемь часов. Я стою на крыльце в домашнем халате, благодарю мальчика-курьера и любуюсь огромным букетом в целлофане, который держу в руках. Дюжина алых роз, перевязанная широкой блестящей розовой лентой, кажется, отвечает мне преданным взглядом. Рядом с пакетиком подкормки (чтобы стояли дольше) маленькая белая карточка. Извлекаю ее и пробегаю глазами.
Ты прекрасна. Джеймс.
Душа у меня поет. Боже, до чего романтично! Никогда со мной такого не было. Я не раз видела, как фургончики из цветочного магазина шныряют вокруг, и частенько желала, чтобы один из них остановился у моего порога. Увы, они всегда катили мимо.
До сих пор.
Начиная с утра среды этот фургон подъезжал к моей двери не один, не два — целых три раза! Просто в голове не укладывается. Кто-то скажет, что это чересчур, но разве не о таком мечтает каждая девушка? О мужчине, который будет присылать цветы и записочки с милой романтической чепухой. Думаю о тебе каждую минуту или Уже скучаю. Помню, когда я жила с Дэниэлом, мне ужасно хотелось, чтобы он был хоть чуточку внимательнее. Джеймс в этом отношении — предел мечтаний. Он постоянно звонит, шлет эсэмэски… будь на его месте любой другой, казалось бы, что он навязывается, но Джеймс — не «другой», он особенный.
Прижимая цветы к груди, поворачиваюсь, чтобы войти внутрь, но букет уж очень громоздкий, из-за него я ничего не вижу. Пытаюсь протиснуться бочком, вместе с розами застреваю в проеме и ломаю несколько стеблей.
Проклятие.
Алые головки поникли. Я запускаю пальцы в целлофановую упаковку, пытаясь их выправить. В кожу вонзается шип, проступает капелька крови. Ой! Сую палец в рот. Больно, однако.
Джеймсу я этого не говорила, но вообще-то я не большая поклонница красных роз. На мой взгляд, пошловаты… а если уж начистоту, я в принципе не люблю срезанные цветы. От них веет больничным духом. Сразу вспоминаю, как в детстве навещала маму. Ее палата всегда была уставлена вазами с розовыми гвоздиками, которые ей так нравились. Сидя в ногах кровати, я печально размышляла о том, что такой красоте суждено погибнуть через считаные дни, и желала, чтобы они могли жить вечно.
Но я не хочу показаться неблагодарной. В конце концов, главное не поступок, а мотив, так? И розы прекрасны — такие… солидные, идеальные. За исключением двух-трех сломанных, но я их выброшу. Все равно никто не будет пересчитывать, верно?
Семеня по коридору, вдыхаю розовый аромат. М-м-м… прямо голова кружится. Делаю глубокий вдох. М-м-м… ой! В носу щекочет. Чертова аллергия — цветы спровоцировали приступ. До этой недели аллергии у меня не было много лет, и я думала, что переросла эту проблему, но розы… о-о-о, я сейчас, кажется… Запрокинув голову, оглушительно чихаю.
Могучее «апчхи!» сотрясает тело… Уф-ф… Осторожно открываю слезящиеся глаза, шмыгаю носом. Фу-у, гадость. Мой восхитительный букет усыпан блестящими капельками. Спешно вытираю целлофан рукавом, но так еще отвратительней.
Тьфу. Надо найти тряпку.
В кухне Гейб, в мятой белой футболке и цветастых шортах, сгорбился над тостером, шуруя в нем китайской палочкой для еды. Он как будто пытается что-то выудить, и это что-то очень странно пахнет. Напоминает горелую клубнику.
— Чертово печенье, — бормочет он, поправляя очки. Выпрямляется, и его лицо светлеет. — Bay! Тайный поклонник?
Оказывается, причина его улыбки — вовсе не я, а розы. А почему это меня обижает?
— Не такой уж и тайный.
— Парень-то, гляжу, круто подсел. — Гейб чешет маковку, взлохмачивая волосы, и они торчат в разные стороны пшеничными пучками. — Пора ему вступать в общество анонимных любителей алых роз.
— Не смешно! — Я выуживаю из кармана спрей для носа и пшикаю пару раз. На этих букетах, точнее, на моей аллергии ближайшая аптека неплохо разжилась: я приобрела капли для глаз, батарею спреев, две коробки таблеток от аллергии и воз носовых платков. А все равно — оно того стоит.
— Как это — не смешно? — вскидывается Гейб.
Конечно, нельзя вот так запросто говорить эстрадному комику, что его остроты никуда не годятся. Даже если, по случайному совпадению, это чистая правда.
— Дурачок, я пошутила. Ты уморительно смешной.
Уложив букет возле раковины, принимаюсь хлопать дверцами шкафчиков в поисках какой-нибудь посудины.
— Ищешь вазон? — спрашивает Гейб.
— Что? — Я с головой закопалась в кастрюли и сковородки.
— Вазон, — повторяет он громче.
С пустыми руками выпрямляюсь, захлопываю шкафчик под раковиной и озадаченно смотрю на Гейба.
— Какой еще… вазон?
— Стеклянный. Или керамический. Для цветов.
— Ах, ты хочешь сказать «ваза»?
— Нет, я хочу сказать «вазон».
Я смеюсь.
— Ну ты и упрямец.
— Сама такая.
— Я же Рыба. Мне положено быть упрямой, — говорю я самодовольно.
Кажется, его это забавляет.
— Вообще-то положено Тельцам. И ты говорила, что не веришь в астрологию.
Краснею.
— Не верю. Но в Англии говорят «ваза».
— А в Америке — «вазон».
— Ты же сейчас в Англии! — упорствую я.
Не знаю, как так получилось, но между нами разгорелся самый настоящий спор, и я твердо намерена его выиграть.
— Ну и что. Я же американец.
— Ага, значит, будешь у нас тут называть шоссе — хайвеем, метро — подземкой, ночнушку — рубахой… — Что же еще, что же еще… О, нашла! — И вместо «перепихнуться» говорить «трахнуться»?
Ха! Получил? Теперь я точно его уела. В восторге от своей сообразительности, возобновляю поиски вазы.
Секунду он молчит. Затем:
— А вы что, «трахнуть» в другом смысле употребляете?
— Представь себе, — хохочу я. Наконец-то нашла какой-то старый кувшин.
— А если ты мне, к примеру, скажешь «трахни меня» — что мне нужно будет сделать?
— «Трахни меня»? — повторяю рассеянно. Гм… интересно, если запихнуть в этот кувшин дюжину роз, он устоит или опрокинется?.. Что он сказал?! Я каменею — точь-в-точь как герой мультика, который бежал, не замечая, что земля давно кончилась, а потом остановился, поглядел под ноги и с воплем ухнул в пропасть. Вот и я сейчас камнем улечу вниз. — Э-э… — На груди у меня выступают красные пятна, и я поплотнее запахиваю халат. Ладно тебе, Хизер, не будь смешной. Вы с ним взрослые люди, чего смущаться? — М-м-м… — Теряюсь окончательно.