— Да, спасибо. Все… нормально. Просто надо глотнуть воздуха.
— Все будет хорошо, — тихо говорит она, похлопав меня по руке, и исчезает в дверях.
Поддержка совершенно незнакомого человека придает мне сил, и я отпускаю перила. Папа обещал, что никогда с нами не попрощается, и я тоже не буду прощаться. Собрав мужество в кулак, делаю шаг вперед.
Блуждаю в лабиринте коридоров, пока мне не показывают дорогу к отделению реанимации. На пластиковом стуле перед входом, с сумочкой на коленях, сидит Розмари и смотрит в пространство перед собой: губы поджаты, челюсть напряжена, лицо безжизненно. Заслышав мои шаги, она поворачивает голову:
— Хизер… ну наконец-то.
Почему каждое ее слово в мой адрес неизменно звучит как обвинение? Вцепившись в сумочку, она встает с неуверенным видом — не знает, как меня приветствовать. Потом неловко целует в щеку. От нее исходит искусственный аромат, вроде освежителя воздуха.
— Где папа? — Не хочу называть его Лайонелом. Он мой отец. Моя плоть и кровь. Моя, а не твоя, думаю, с вызовом глядя на Розмари.
— В реанимации.
— Я хочу его видеть.
— Пока нельзя. Врачи…
— Врачи? Да что бы они понимали?! — взрываюсь я, вспоминая маму.
Розмари отшатывается.
— Хизер, пожалуйста… У твоего папы обширный инфаркт.
У меня перехватывает горло, и любовь к отцу оборачивается ненавистью к этой женщине.
— Как?! Как такое могло случиться? Ты живешь с ним, ты должна была о нем заботиться!
Я веду себя как последняя стерва. Розмари не виновата — никто не виноват. Но меня не остановить: обида и неприязнь, копившиеся все эти годы, закипают и выплескиваются через край.
Но лицо Розмари с нарумяненными щеками и напудренным носиком по-прежнему бесстрастно.
— Хизер, ты расстроена, понимаю… — Расправив юбку, она садится. — Я делала все, что могла. Как только ему стало плохо, сразу вызвала «скорую». Врачи попались опытные…
На плечи давит неподъемный груз, ноги подкашиваются, и я падаю на соседний стул.
— В «скорой» у него дважды останавливалось сердце. Его отправили сразу на операционный стол… — Розмари осекается, словно боится продолжать, и еще сильнее стискивает сумочку.
Мы обе молчим.
Беда, говорят, сближает, а нас она отбросила друг от друга еще дальше. Мы сидим бок о бок, сникшие, скрюченные на жестких пластиковых креслах, уткнувшись взглядом в больничные стены цвета засохшей горчицы. У нас один страх на двоих — но нас разделяет непреодолимая пропасть.
Лязганье железных дверей заставляет меня повернуть голову. К нам шагает немолодой мужчина в зеленой униформе хирурга.
— Миссис Хэмилтон? — Он смотрит на нас — сначала на одну, потом на другую.
Вот оно. Меня душит страх.
— Я мисс Хэмилтон, дочь.
Он протягивает мне руку:
— Я мистер Брэдли. Делал вашему отцу операцию.
Его голос становится все слабее — будто удаляется по туннелю. Все, что я слышу, — мое собственное дыхание, толчками рвущееся наружу. Этот звук похож на шум волн, которые накатывают на пляж в километре отсюда. Вот Лайонел учит меня плавать: сильные руки отца поддерживают меня за живот, а я, в ярко-оранжевых надувных нарукавниках, молочу по воде кулаками. «Хизер, я тебя не отпущу, не отпущу…» Но конечно, отпускает — и, неистово шлепая руками-ногами, я умудряюсь остаться на плаву.
Я и сейчас выплыву, говорю я себе, усилием воли возвращаясь в реальность. Розмари задает вопрос, которого я так боюсь.
— Как он?
— Операция прошла хорошо…
Выныриваю на поверхность. Боже, какое облегчение. Неописуемое, необъятное облегчение…
— Пришлось сделать ангиопластику, чтобы удалить тромб в коронарной артерии.
Розмари складывает ладони под подбородком, будто молится.
— В данной ситуации это абсолютно нормально, — продолжает хирург, и его густой баритон вселяет уверенность. — В настоящий момент он находится под действием успокоительного. Будем считать, процесс выздоровления уже начался.
Я стою неподвижно, будто замороженная страшным волнением последних часов.
В отличие от Розмари, которая разражается истерическими рыданиями.
— Спасибо вам, доктор, спасибо, спасибо…
Хирург бросает взгляд на меня. Вероятно, ждет, что я брошусь ее успокаивать, но я лишь тупо смотрю на мачеху. Никогда прежде не видела, чтобы она давала волю эмоциям.
— Для вас это такой шок… — Прервав неловкую паузу, хирург обнимает Розмари за плечи, осторожно помогает ей опуститься в кресло и делает знак проходящей мимо медсестре. — Все это тяжело, но надо крепиться. Вынужден вас предупредить — некоторая опасность еще существует. Первые сорок восемь часов после операции — критические, и ему понадобится вся ваша поддержка.
Подходит медсестра, и он жестом велит ей заняться Розмари.
— Мисс Хэмилтон? — Серые глаза доктора испытующе смотрят на меня, и на секунду мне кажется, что он меня осуждает. Но нет, он уже улыбается. — Хотите увидеть отца?
И я понимаю, что единственный человек, осуждающий меня, — я сама.
В палате полная тишина, если не считать слабого попискивания кардиомонитора. После резкого слепящего света снаружи здешний тихий полумрак почти успокаивает. Даже странно. Вокруг кровати в углу теснятся неведомые устройства, от которых тянутся трубки и проводки, поддерживающие в папе жизнь.
На цыпочках подхожу ближе и вижу его серое лицо.
Это не папа. Мой папа — великан и силач. Когда мы с Эдом были детьми, он мог разом подхватить нас на руки и кружить, пока не запросим пощады. Он неизменно приветствует меня медвежьим объятием, от которого трещат ребра. Он бесконечно любит искусство, хорошую кухню и саму жизнь. С момента моего рождения он окружал меня любовью, защищал и оберегал от невзгод, ничего не требуя взамен.
А на кровати я вижу лишь бледную сморщенную тень этого гиганта. Он стал таким уязвимым, хрупким.
— Я здесь, я с тобой, — шепчу, накрывая ладонью его ладонь и сжимая ее крепко-крепко.
Мир, в котором я жила до сих пор, исчезает. Дурацкие списки неотложных дел… Пустяковые заботы: как избавиться от целлюлита, что надеть, как найти мужчину своей мечты… Недовольство жизнью, стремление получить работу получше, денег побольше, бедра постройнее… Все это не имеет никакого значения.
Я держу родную руку, вглядываюсь в родное лицо. Я была дурой и эгоисткой, зря тратила время, жила мечтами — мечтами о разной ерунде. О глупостях, которые мне не нужны, которые, получив, тут же забывала. Я все принимала как должное — и не ценила того, чем обладала. А теперь могу все потерять.
Я прикасаюсь губами к его лбу. До сих пор желания были для меня частью повседневной жизни. Но это неправильно. Желания — священны. Это магия. Как сказала та цыганка с вереском? Обращайся с ним мудро — и твои заветные желания исполнятся. Но я поступала вовсе не мудро. Я была беспечна, безответственна и до безобразия глупа.
Но теперь все изменится.
Здесь, в маленькой палате реанимации, под еле слышное пиканье кардиомонитора, держа отца за руку, я загадываю самое последнее и самое главное желание.
Я хочу, чтобы папа жил.
Приходит врач, осторожно вынимает руку отца из моей и предлагает мне пойти домой немного поспать. Да и папе нужен отдых.
Решительно мотаю головой:
— Я не пойду домой. Я его не брошу.
— Ваша мачеха сказала то же самое. — Он указывает в коридор, где по-прежнему сидит Розмари.
— Правда?
А я была уверена, что Розмари не променяет комфорт своей спальни на больничный стул.
— Лайонелу очень повезло, что вы обе у него есть. А вам повезло, что вы есть друг у друга. В такие моменты очень важна поддержка семьи, близких людей.
До сих пор я никогда не рассматривала Розмари как близкого человека. Она была для меня захватчицей, чужаком, которому среди нас не место. Впервые я задумываюсь о том, что и ей могло быть неуютно — по той же причине.
— Спасибо, доктор.
— Не за что. — Он проводит меня к двери. — Кстати, у нас отвратительный кофе, и не говорите потом, что я вас не предупреждал.
Глава 42
— Хочешь кофе?
Услышав мой голос, Розмари поднимает красные от слез глаза.
— Правда, врач предупредил, что кофе тут паршивый, — добавляю я с нервной улыбкой.
Несколько секунд мы молчим, и мне кажется, что из стены между нами выпадает несколько кирпичиков. Совсем немного — но достаточно, чтобы мы впервые смогли толком взглянуть друг на друга.
— Не откажусь. Дать денег? — Розмари тянется за сумочкой, но я ее останавливаю:
— У меня есть… — Перебираю барахло, которым набита моя сумка, нахожу кошелек, но в отделении для мелочи пусто.
— Возьми мой. — Розмари протягивает мне кошелек. — Монеты в боковом кармашке. Даже пенсионерка может позволить себе угостить тебя кофе.
Послушно беру кошелек и плетусь по коридору в поисках кофейного автомата. Один в приемной, полной усталых напуганных людей. Кто шепчется, кто листает старые журналы. Одинокий старик в углу, глядя в пространство перед собой, крутит кривыми артритными пальцами свое золотое обручальное кольцо — безостановочно, без конца, без конца…
Отвожу взгляд. Только сейчас я поняла, какое это счастье — что я не одна, что у меня есть Розмари, что мы с ней есть друг у друга. Смотрю на часы на стене. Ночь будет долгая.
Скармливаю автомату десятипенсовые монетки. Выпадает пластиковая чашка, с шорохом сыплется порошок, льется вода. Вынув первую порцию, пристраиваю чашку наверху и снова запускаю пальцы в кошелек за мелочью. Несколько монеток застряли в углу, я наклоняю кошелек, чтобы их вытрясти, и что-то падает на пол.
Поднимаю маленькую фотокарточку с белыми полями: портрет Лайонела и Розмари. Давнишний — на нем оба заметно моложе. Лайонел в попугайском сине-зеленом пиджаке, Розмари в элегантном кремовом жакете и шляпке-«таблетке» на шиньоне. Задумчиво переворачиваю снимок. Сзади — надпись папиным почерком:
Моей чудесной жене в день нашей свадьбы.