Сначала Булев жил в Новгороде, где, по некоторым сведениям, был переводчиком при архиепископе Геннадии; затем, когда Геннадий был переведен в Москву, в Чудов монастырь, он вместе с ним переехал в Москву и вскоре стал врачом самого царя. Он был, очевидно, знающим врачом – недаром имперский посол Франциск ди Коло, посетивший Москву в 1518 г., почтительно именовал его «профессором медицины, астрологии и других основных наук»[126].
Однако жизнь в России не пришлась ему, видимо, по нраву, и он написал домой о своем желании возвратиться в Германию. Письмо дошло до императора Максимилиана. Когда в 1519 г. в Москву приехал посол императора Ян Криштон, он при первом же свидании с боярами просил передать царю просьбу своего повелителя «о деле некоего Магистра Николая Любчанина, который некогда приехал в се страны с… послом с Юрьем с Делатором… чтоб Наяснейший Начальник взводил его отпустити, чтоб ему кости свои донести до своего родства»[127].
Но Василий III не захотел, вероятно, отпускать своего врача, и поэтому императорский посол при очередном свидании с боярами вновь повторил просьбу отпустить Николая Булева: «И послы о том в писание ответа просили, отпустит ли Князь Великий Николая? Да о том поговорил не мало, чтобы им тому ответ дали; и Федор (царский боярин Федор Карпов. – М.М.) им то отговорил»[128]. Другими словами, переговоры о судьбе Николая окончились ничем, царское решение осталось неизменным. Врач Булев так и остался в Москве, где прожил до конца жизни.
Интересно, что Булев пытался претворить в жизнь идею о церковной унии католиков и православных (как говорят сейчас, экуменическую идею). По свидетельству монахов Иосифо-Волоколамского монастыря, Булев написал письмо брату известного церковного деятеля Иосифа Волоцкого, в котором отстаивал идею единства веры и «приводил» истинное русское православие «к соединению латынскому»[129]. Известно также, что Булев был знаком с Максимом Греком – известным ученым-энциклопедистом и богословом, тоже воспитанником итальянского университета, жившим в то время в Москве. Николая Булева считают переводчиком с немецкого на русский нашей первой медицинской энциклопедии – Вертограда 1534 г.[130]
Феофил, как и Николай Булев, тоже был родом из Любека, его знали в придворных кругах германских государств. Дитрих Шонберг, посланник Прусского магистра Альбрехта, который в феврале – марте 1517 г. вел переговоры с Василием III, однажды обратился к русскому царю с просьбой – как сказано в посольской книге, «туто ж бил челом великому князю от магистра о Фефиле о немчине, чтоб его пожаловал отпустил к магистру». Однако врач Феофил был, очевидно, тоже, как и Николай Булев, необходим Василию III, и тот не удовлетворил просьбы посланника: «Князь великий ему о Фефиле велел отвечати: тот человек у нас лечит человека доброго, и нам его ныне отпустити непригож». Но, добавил русский царь, «а впредь аж даст Бог, Фефила к магистру отпустим»[131]. Это обещание оказалось невыполненным – царь не хотел лишаться врача.
Когда через год Дитрих Шонберг снова приехал в Москву, он опять поднял вопрос о возвращении Феофила на родину, сказав об этом приближенным боярам. Как свидетельствует посольская книга, «о Фефилове брате бояре ему говорили от себя: о том немчине государю есмя еще того не сказали, а опытали есмя, что у него многие дети боярские на руках, лечит их, да и женился сказывают; а дасть Бог, о том опытаемь». Домой врача так и не отпустили. «А немчина ему, Фефилова брата, не отдали, а отговорили ему тем, что Фефилов брат женился»[132].
Таким образом, оба врача, формально свободные люди, вынуждены были остаться работать в России, продолжали лечить (и не только взрослых) и пользоваться уважением: Феофила, например, в 1537 г. посылали для освидетельствования князя Андрея Ивановича Старицкого в Новгород «и Фефил приехав сказал, что болезнь его легка; сказывает на стегне болячка, а лежит на постеле»[133]. Однако помочь самому царю, когда он заболел, эти врачи все-таки не смогли.
Вот что повествуется в летописи о болезни Василия III: «В лето 7042 (1533 г. – М.М.) сентебря… начат немощи: и явися у него мала болячка на левой стране на стегне, на сгибе с булавочную головку, вреху же у нея несть, ни гною въ ней несть же, а сама багрова».
Сначала Василий III не обращал на «болячку» внимания и ездил даже в свои имения. Но боль становилась все сильнее. «Наутрия же, в понедьльник, князь великою нужею донде до мылни; и за столом седе в постелных хоромехь нужею». И хотя великий князь старался превозмочь болезнь и даже ездил охотиться, ему становилось все хуже, «болезью же обдержим скорбяще».
Далее события развивались так. «И нача к болъзни своей призывати князя Михайла Лвовича Глинскаго; а к Москве посла воскоре по дохторов своих по Миколая по Булева да по Фефила. И Миколай и Фефил приехаша, и по совету со князем Михаилом со Лвовичем начаша прикладывати к болячке муку пшеничную с медом пресным и лук печеной, от того болячка нача рдетися; они же начаша прикладывати и учинися на болячке аки прыщь мал и появися въ ней мало гною».
Но состояние Василия III не улучшалось, и так как он уже не мог сесть на коня, его пришлось из имения, где он находился, выносить на носилках. «А из болячки мало гною изсякаючи, верху же у нея несть; рана же у нее аки иглою уткнута, а не прибудет ея, ни убудет. И повеле же князь велики прикладывати масть к болячке, и нача из болячки итти гной помалу, и поелику болши, яко до полутаза и по тазу».
Но и это не помогло. «И тогда же в грудех ему быоть тягость, и того ради взяша горошки и семяннники, и с того пронесе ему на низ, а болезнь его тяжка; и после того порушися ему ества, не нача ести».
Летописец подробно описывает ход болезни: снова «выйде из болячки гною, яко боле таза, и выйде из нее стержень боле полуторы пяди, но еще не весь стержень выйде из нее; князь же велики о том обвеселися, чая болезни своея облегчения».
Василий III решил, очевидно, применить к своей болезни какой-то другой способ лечения и, невзирая на присутствие врачей, послал за Яном Малым – одним из своих придворных, который был у него гетманом и, очевидно, занимался знахарством: «Посла к Москве по гетмана своего по Яна по Малого; Ян же воскоре приеде и нача прикладывати к болячке масть обычную, от Яновы же масти мало оток поля-же». Из Волоколамска Василия III привезли в монастырь «в каптане и не исхождаше от постели нимало, но пребываше на постели, и обращаху его со страны на страну, понеже изнеможе от зелные болезни и брашна мало вкушаше».
По дороге в Москву князь остановился в селе Воробьево, «и бысть в Воробьеве два дни, от болезни зелныя стража и изнемогающе».
Не стало ему лучше и в Москве, куда его вскоре привезли «и внесоша его в постелные хоромы». Состояние продолжало ухудшаться: «Князь же велики велми скорбяще и изнемогающе, болезни же своей не чуяше, а раны у него не прибываше, токмо дух от нея тяжек. Идущи же из нея нежди смертный, и призва тогда… и докторов своих Николая Булева да Фефила, чтобы прикладывати к болячке масть, или бы нечто пустити в рану, чтобы от нея духу не было».
Свои советы по лечению начал давать великому князю его приближенный, боярин Михаил Глинский. «И нача ему говорити боярин его Михайло Юрьевич, тешачи государя: «государь князь велики! чтобы водка нарядите и в рану пущати и выжимати; ино, государь, ведячи тебя государя такова истомна, чтобы, государь, спустите с день или с два, чтобы было, государь, хотя мало болезни твоей облегчение, ино бы тогда водки пустити».
Только в этот момент, как говорится в летописи, к царю был приглашен врач Николай Булев. Древнерусский историк пишет: «Князь велики призва Николая и нача ему говорити: «Брате Миколае! видел еси мое великое жалованье к собе; мощно ли тобе что сотворити, масть или иное что, чтобы облегчение болезни моей?» Миколай же отвеща великому князю: «видел есми, государь, к собе твое государево жалованье великое: аще бы мочно, тело бы свое раздробил тобя ради государя, но моя мысль не имет опричь Божией помощи». Князь же велики отвратися и нача говорити детем боярским и стряпчим своим: «братие! гораздо Миколай надо мною познал мою болезнь, нечто непособная».
Будучи уже при смерти, Василий III сказал священнику: «видиши сам, что лежу болен, а в разуме своем». Конец его жизни приближался; «не нача языком изглаголывати… и тогда рука его правая не начат подъиматися… Преставижеся князь велики Василей Иванович… месяца декабря в 3»[134].
Таким образом, летописец начала XVI в. приводит почти клиническое описание хода заболевания, которое было, по всей вероятности, гнойным воспалением тазобедренного сустава (гнойный артрит). Способы лечения – обычные в то время при подобных заболеваниях – эффекта не дали (да и не могли, наверное, дать).
Вот как комментировал это в начале XIX в. В. Я. Джунковский, один из первых историков медицины России: «По случаю приключившейся Великому Князю болезни, которая, вероятно, не что иное была, как веред, помянутые врачи прикладывали к оному муку пшеничную с медом пресным и лук печеной, от чего, как пишется, болячка стала рдеть»[135].
Древнерусские летописи в известной мере позволяют нам судить о тех заболеваниях, которые были распространены в средневековой России. По количеству пострадавших преобладали тогда, как и в других странах Европы, «моровые болезни», прежде всего чума, хотя отмечались эпидемии и других заболеваний.