[341]. Предусматривалась и рациональная организация этих гражданских госпиталей. «Для лечбы их по всякой нужде надобно, чтоб у них был приставлен дохтур, аптекарь, да лекарей человека три или четыре с учениками. И аптека небольшая, для того, что со всяким рецептом ходить в город неудобно. А лекарства можно прочих держать недорогия, однакож пользу будут чинити»[342]. Шпитальни эти должны были находиться в ведении Аптекарского приказа.
К сожалению, этот царский указ из-за последовавшей вскоре скоропостижной смерти царя Федора Алексеевича не был полностью воплощен в жизнь.
Бичом средневековой России, как и других стран, были «моровые поветрия» – эпидемии, которые тогда приходили к нам иногда с юга и востока, но, как правило, с запада, из Европы. «И здесь господствуют особенного рода болезни, подобные заразе, состоящие в боли внутренностей и головы, – свидетельствовали приезжавшие из Европы иностранцы. – Они здесь называются горячкою. Одержимые такой болезнью умирают в короткое время… В случае морового поветрия, которые нередко случаются в Новегороде, Смоленске и Пскове, Москвитяне, опасаясь заразиться оным, никого к себе не допускают из сих мест»[343].
Эпидемии и ранее, и в то время были нередкими гостями в российском государстве. Установить сейчас, по сохранившимся описаниям, их характер трудно, хотя скорее всего это были холера и чума, терзавшие и Европу, и Азию. В 60–70 годах XVII в. «от изнурения сил (голода. – М.М.), от пиши неестественной родилась прилипчивая смертоносная болезнь в разных местах». Небезынтересно, как боролись тогда с этой эпидемией. «Царь приказал заградить многие пути; конная стража ловила всех едущих без письменного вида, неуказанною дорогою, имея повеление жечь их вместе с товароми и лошадьми»[344]. Как видим, жестокими, кровавыми были тогдашние, выражаясь по-современному, противоэпидемические мероприятия…
Людей терзали тогда и другие болезни. Например, у тех, кто отправлялся завоевывать Сибирь, «открылась жестокая цинга, болезнь обыкновенная для новых пришельцев в климатах сырых, холодных, в местах еще диких, малонаселенных, занемогли Стрельцы, от них (цингу долго считали «прилипчивым», т. е. инфекционным заболеванием. – М.М.) и Козаки; многие лишились сил, многие и жизни»[345]. От заразы (?) и голода погибло около половины воинов Ермака. Впрочем, смертность тогда вообще бьша высокой.
Но подлинным бичом были все-таки «моровые поветрия». Историк Я. В. Ханыков подсчитал (1851), какие смертоносные эпидемии, терзали нашу страну в XV–XVI вв.:
«1409 – мор во Ржеве, Можайске, Дмитрове, Звенигороде, Рязани, Юрьеве и др.
1410 – голод и мор
1414 – костолом
1417 – ужасный мор во Пскове, Новгороде, Ладоге, Порхове, Торжке, Твери, Дмитрове и окрестных местностях
1419 – мор в Киеве и Пскове
1420–1424 – мор в Костроме, Ярославле, Юрьеве, Владимире, Суздали, Переяславле, Галиче, Ростове, Новгороде, Твери
1426–1427 – мор в Новгороде, Пскове, Твери, Торжке
1442–1445 – новый мор во Пскове, свирепствовавший с декабря 1442 года
1462 – появление повальной проказы
1465–1467 – мор во Пскове и Новгороде
1478–1487 – мор в Новгороде и Пскове
1499 – первое появление любострастной болезни, пришедшей через Смоленск и Вязьму, с повальным характером
1506 – мор во Пскове
1543 – мор во Пскове. В один месяц умерло 2700 чел.
1552 – первое появление скорбута, мор во Пскове
1561–1562 – ужасный мор в Новгороде и Пскове. Число умерших в обоих городах с областями простиралось до 500 тыс.
1566 – мор в Полоцке, Великих Луках, Торопце, Смоленске
1584–1598 – мор во Пскове, Новгороде, немногих только пощадивший»[346].
Картина, что и говорить, просто ужасная.
Государственная власть пыталась бороться с этим страшным злом. Так, в 1592 г. впервые была учреждена во Ржеве пограничная застава «для предохранения от заразных болезней», ранее, с XIV в., устраивались пограничные оцепления. Для погребения огромного числа жертв эпидемий еще начиная с XIII в. устраивались «скудельницы» (общие могилы) вдали от жилья и питьевых источников, ими ведали специальные люди, обычно монахи. В 1521 г. в Пскове, а потом и в других местах появились своеобразные внутренние (уличные) карантины. Использовали окуривание можжевельником и полынью.
В общем, уже в начале XVI в. в России применялись все те меры борьбы с эпидемиями (главным образом карантины), которые использовали тогда в других европейских государствах. «В летописях под 1510–19 гг. – писал историк Н. Ф. Высоцкий, – встречается драгоценное указание на эти меры какого-то Филофея. В послании к дьяку Мунехину этот Филофей говорит: «Вы ныне пути заграждаете, домы печатаете, попом запрещаете к болящим приходити, мертвых тилеса из града далече измещете»[347]. Подобные же энергичные и в большинстве случаев вполне целесообразные меры принимались и позднее, именно так боролось правительство с чумою в 1654–1655 гг.
Во время этого «морового поветрия» царь Алексей Михайлович уезжал из Москвы в район боевых действий российской армии (началась война с Польшей). Он очень беспокоился о своих родных, оставшихся дома. «Да для Христа, государыни мои, оберегайтесь от заморнова ото всякой вещи, – писал он своим сестрам, – не презрите прощения нашего!»[348] В письмах своим близким царь «от мору велел опасатица», т. е. соблюдать принятые тогда профилактические меры.
В феврале 1655 г. Алексей Михайлович издал указ (подготовленный, очевидно, в Аптекарском приказе) о борьбе с чумой. Предусматривался, в частности, ряд предупредительных мер. Следовало: «которые есть денги в Приказах, и что учнут впредь из городов привозить, перемывать; …денги золотые и сосуды золотые и серебряные и деревяные заморные мыть в реке текущей, а выносить на реку не дотыкаючись руками здоровых людей, которых Бог пощадил от морового поветрия и болны не были… платье заморное вымораживать и вытресать тех людей руками, которые в моровых болезнях были, а здоровым бы людям… к тому отнюдь ни к чему не касатца… И о том указал Государь на Москве и в городах кликать биричем по торгам и по улицам по многие дни, чтобы тот Государев указ всяких чинов людям был ведом…»[349]
Эпидемия чумы сопровождалась колоссальными жертвами. Сэмюэль Коллинс, служивший в это время придворным врачом царя Алексея Михайловича, считал, что в 1665 г. моровая язва в России похитила от семисот до восьмисот тысяч человек: цифра эта, по-видимому, близка к истинной, – именно такими были потери от эпидемий в других европейских странах.
Кстати, по сведениям доктора Коллинса, в XVII в. в Россию проникли венерические болезни. «Завоевав Вильну и многие другие пограничные польские города и области, русские взяли в плен госпожу Lues Veneria и, вероятно, провладеют ею долее, нежели городами, – писал Сэмюэль Коллинс. – Прежде этой войны она здесь в течение тысячи лет не была известна; но проникнув однажды в такую страну, как Россия, она, как барсук, врывается так глубоко, что ее не иначе прогонять можно, как копьем и огнем»[350].
Существенно, что российские власти хорошо осознавали опасность моровых поветрий – различных эпидемий, принимали (скорее всего, по рекомендации докторов Аптекарского приказа) надлежащие меры. Впрочем, проведением основных противоэпидемических мер в XVI–XVII вв. ведал прежде всего сам царь, издававший основные указы, и воеводы – представители царя на местах. Как своеобразные «издержки времени» следует расценить и то, что наряду с рациональными мерами использовались и не приносившие видимой пользы религиозные средства (крестные ходы, посылки креста со святыми мощами, молебны и пр.). К сожалению, и рациональные меры далеко не всегда оказывались полезными – очень часто они принимались несвоевременно, только после получения царского указа или распоряжения воеводы.
Что касается мер общественной гигиены и санитарии, то сведений о них сохранилось сравнительно мало. Известно, впрочем, что в царствование Михаила Федоровича в Москве был построен, в частности, водопровод – как писал летописец, благоверный царь «хитростройными художествы возвел воду из Москвы реки на царский двор ради великого потребования»[351].
Вот как описывал это современник, архидьякон Павел Алеппский, сын антиохийского патриарха Макария:
«Внутри Кремля прежде не было воды, и для царской кухни воду доставляли посредством черпальных колес из упомянутой реки (реки Москвы. – М.М.), но в дни нынешнего царя приехал один франк из немцев и соорудил на берегу реки огромную башню, куда провел воду посредством колеса и приспособления для того, чтобы поднимать воду ночью и днем без всякого труда и снабжать ею царский дворец для всяких потребностей. Он выкопал 45 огромных колодцев, выстроил над ними куполы, провел трубы и желоба и сделал снаружи железное колесо; если понадобится вода, повертывают колесо одной рукой, и вода течет в изобилии, когда это нужно»[352].
Подчеркну еще, что иностранцев изумляло, что в Москве, как писал Ганс Мориц Айрман, побывавший здесь в 1669 г., «у каждого дома устроена баня… до чего охотно они моются, постоянно на третий или даже второй день, ходят они в баню; как простые, так и знатные люди. Подобных бань я во всю свою жизнь и не видывал… Ни в одной почти стране не найдешь, чтобы так ценили мытье, как в этой Москве». Еще одно свидетельство голландца Балтазара Койэтта, относящееся к 1675–1676 гг.: «Русские вообще очень любят бани и наружное смывание, из-за чего там везде в городах и деревнях много общественных бань».