Очень распространенной принадлежностью жилищного ансамбля являлась баня («строение банное», «мыльня», «мовнипа»). На Севере она никогда не называлась «лазней», так как не строилась в землянках, как это было принято у южан.
В кругу санитарно-бытовых построек и сооружений баням принадлежит выдающееся место в истории материальной культуры русского народа. «От мови покой телу паче меры», «С мытием банным тело чисто живет», – записывалось в древнейших памятниках письменности. Старинные лечебники часто содержат подробные инструкции о правилах «вхожьдения баньнаго». «Коли бы не бани, то все бы пропали», – гласила народная пословица, подчеркивавшая значение бани для здоровья.
Северные бани были предметом удивления иностранцев. Историк медицины В. Рихтер приводит мнение английского посланника в России Карлейля (1672 г.) о вологодских банях, где он лично неоднократно мылся и хвалил их целебные свойства.
Банями неотступно сопровождался путь первоселов по рекам, на островах морей, в глухих лесах, тундре. Они были принадлежностью даже небольшой дворовой усадьбы, строились сообща на несколько домов и обязательно не менее одной на двух- трехизбную деревню, «починок». Банные срубы продавались на рынках по цене от полтины до одного рубля, т. е. сруб стоил столько, сколько 10 сажен дров или одна корова, двухвесельная лодка.
Помимо сельских бань, издавна широко практиковалось строительство «торговых» бань в городах, «острогах» (крепостях). Вместе с гостиным двором такая баня обслуживала нужды торговцев, ремесленников, окрестных крестьян, прибывших на рынки в город со своими товарами. В них мылись и горожане. Кроме того, монастыри часто строили бани не только на своих усадьбах, но и во многих пунктах на торговых и «богомольных» путях, по которым шли паломники, обозы с солью, рыбой, железом, ворванью на Москву, к устью Оби, на Колу, в Сибирь и обратно. Еще с XV в. были известны такие бани в Сумском посаде на южном берегу Белого моря. Они топились летом и зимой и приносили немалый доход церковникам.
Торговые бани находились в ведении таможенных целовальников. Доходы от них шли в «государеву казну». Записи таможенных подьячих подробно отражают расходы на содержание бань и приводят много интересных подробностей.
Баня обычно располагалась в центре города, большого торгового села, предпочтительно на «торгу» (откуда и название), у речных, морских «пристанищ» (пристаней). Нередко при ней состояла «корчма», где наряду с горячими напитками, сбитнем подавался иногда и чай. Строилась баня из бревен («оследей»), имела «сени» (предбанник), колодезь с воротом или «журавлем» для подачи воды по деревянным трубам в «тчаны» мыльни. Стены конопатились, крыша покрывалась земляным накатом, а по нему – толстым дерном. Подогрев воды в чанах производился раскаленными камнями, которые переносились «цепенями» (длинными железными клещами). Камни эти большим ворохом лежали в мыльне или в соседнем помещении. Обязанность специально приставленного «поливача» состояла в поливе камней холодной водой «для пару», «водоливы» же бесперебойно должны были снабжать баню водой из колодца. Нередко вода привозилась из рек бочками на лошадях, вручную. Иногда подача воды была самотечной, что несколько облегчало труд прислужников. Тягловые крестьяне должны были заготовлять дрова («в лесу их сечи и сушити»), обновлять булыжник, часто крошившийся.
Топили баню в среднем через день, делая в год 150–200 «истопей», зимой чаще, летом реже. Если на топку изб шел «кондовый» сухой лес, то для бань употреблялись дрова «варнншные» из «белого лесу», из «мяндачу», трухлявые, привозившиеся на плотах с болотных почв. Они плохо разгорались, коптили, дымили.
При банях упоминаются «коморки потребные» (уборные), чаще холодные «нужники». Помывочные воды спускались в реку, озеро, деревянными колодами, простой канавкой отводились в места с пониженным рельефом, где застаивались.
Помещение бани зимой освещалось коптящими плошками, «слудными фонарями», стоявшими и у входа в баню. Дневное освещение летом поддерживалось окнами, которые регулировали приток и отток воздуха. Мылись сидя на широких полках, примкнутых ступенеобразно к стенам мыльни от пола до крыши. Шайки были деревянные, под ноги клались маты из досок, веток. В среднем одна торговая баня заготовляла за год веников «по тысячи десяти и болши»[391].
На книжных миниатюрах Севера часто помещаются изображения бань. Как видно из них, совместное мытье мужчин и женщин относилось к привычным бытовым явлениям.
Покойников, по древнему обычаю, хоронили до захода солнца, в светлые промежутки суток. Омытый водой, тщательно завернутый в холст (саван), труп помещался в «колоду» (выдолбленную из целого дерева) или сосновый ящикообразный гроб. Запрещение колод последовало лишь только при Петре I. Для гробов предпочтительно выбирали растения, богатые смолою, потому что в них «тело не борзо гниет». Кладбища обычно располагались на возвышенности, там, где рос красный (сосновый) лес. Выражение «унести мертвеца на борок» и теперь еще в Архангельской области означает похоронить его на кладбище. На свежем могильном холме часто сажали молодую рябину или березку (по летописному преданию, на могиле Ермака в силу поэтических северных традиций была посажена кудрявая березка). Из-за местных условий практиковалось относительно неглубокое захоронение в почве. Для предупреждения разрывания могил росомахами и в особенности лисами, песцами могильные холмы «грудно» заваливали дубьем, толстыми деревьями, пнями, тяжелым хворостом. На Соловках даже в неэпидемическое время трупы в могилах клались послойно в три ряда и более, «и смрада николиже бысть»[392].
Водоснабжение на суше не представляло для северян большой трудности. Край был снабжен природной водой в изобилии. «Живцовой воде», т. е. воде из ключей, родников, подземной водяной жилы, отдавалось предпочтение перед речной и озерной, хотя и в открытых водоемах пресная вода неизменно поражала первоселов своей прозрачностью и «сладостию велиею». В зимнее время пользовались водой из прорубей, служивших одновременно местом для подледного лова рыбы. На миниатюрах Жития Антония Сийского (XVI в.) можно видеть приусадебные колодцы с журавлем или воротом.
Колодезные срубы сверху украшались деревянными оголовками. В некоторых случаях северяне прибегали к проведению воды путем прокопов из далеких мест. Наиболее ранние гидротехнические работы подобного рода были произведены на р. Сухоне и относятся еще к XIII в. Иногда соединялась целая система озер, лежавших на разных уровнях, причем получался большой водосброс, использовавшийся для разных нужд. В середине XVI в. на Соловках все 70 пресных озер были соединены «прокопами с трубами» друг с другом. Часть из этих озер служила для мытья одежд, в других мыли посуду, использовали для водоснабжения, водопоя скота. В культовых вотчинах Подвинья самотечные водопроводы в XVI в. были проведены к жилым помещениям и на монастырскую кухню.
Особый интерес представляют в этом смысле условия труда так называемой «покруты». «Покручениками» называлась промышленная артель, посылавшаяся предпринимателями на дальние расстояния за пушным зверем, добычей рыбы, птицы, за медом в бортные леса. Члены такой артели на условиях кабального договора обязывались доставлять хозяевам предприятия продукты своего промысла, из которых только одна треть оставалась у покрученика. Хозяин за представленную ему львиную долю добычи обязывался снабжать покручеников орудиями лова и продовольствием. Покрута в составе обычно не менее 15–30 человек уходила на промысел не менее как на год, а иногда и на три-четыре года, отрываясь от семьи, родных очагов, становясь лицом к лицу с многочисленными опасностями, с которыми было сопряжено их ремесло.
Размещаясь во временных шалашах, покрытых хвоей, берестой, в наспех срубленных полуземлянках – избушках без окон, топившихся по-черному, покрученики снабжались предпринимателями самой скудной одеждой, частью в готовом виде, частью материалом. По договорам XVII в. покрученику полагалось на год: кафтан шубный, четыре пары обуви, две пары штанов, две рубахи, три пары рукавиц-варег и в запас 10–12 аршин сукон белых. Однако условия эти никогда не выполнялись, вместо сапог выдавались чарки, уледи; сермяжное сукно было гнилое, шубенки-сколоты с вылезшей шерстью, поношенные. Обрывок войлока для постели считался роскошью. Больше спали на камыше, хвое, моховой подстилке, древесных стружках, сене. Одеяла были хотя и овчинные, но «без пуху», потому что вытирались от давнего употребления. Одно такое «хозяйное» одеяло полагалось на двоих, поэтому покрывались им или чередуясь ночами, или вдвоем на одной постели. Мыла не полагалось.
Пищу варили часто в промышленных котлах, в которых иногда бучилось белье. Пища добывалась самими же покручениками в основном в лесах и на море, потому что хлеба, сухарей, крупы, соли от хозяина не хватало. При том же хозяйское продовольствие, как правило, отличалось недоброкачественностью. Мука была «худая: отруби да песчаная». Естественно, что цинга, сухарные поносы были бичом покручеников. Постирать белье было негде, выжарить около очага на середине чума паразитов «срама ради» было неудобным. Покручеников «била трясавица» (малярия), они заболевали «сонной одурью» (таежным энцефалитом), «огневицей» (сыпным тифом). Некоторые совсем не возвращались к семьям – их поглощала тайга, море, губили льды и мороз. В наше время трудно даже представить, какими непосильными трудностями сопровождалось многолетнее пребывание этих людей в суровой глуши. Работать покрученики были обязаны без ослушания, что прикажут хозяева. Последние же обращались с «людьми своими работными» бесцеремонно, нередко жестоко избивали их «не ведомо за что». Протесты, жалобы к воеводам, другому начальству не принимались, а вызывали акты еще более свирепого самоуправства. Не без основания покрученики называли себя «невольниками», а свою долю – «горьчае желчи».