рямой кишки, в лечебниках описана «кансара» (рак) гортани, губы, сосков грудных желез у «женок».
Значительное место занимали нервно-психические заболевания. Половой векеризм в старинной литературе встречается как редкое исключение. Странным кажется почти полное умолчание источников о паразитических глистах, хотя предпосылки к ним, несомненно, имелись. На последнем месте стояли болезни уха, носа, женские и детские болезни.
К этим заболеваниям в первую очередь следует отнести чуму легочную и бубонную, сибирскую язву, оспу, «огневицу» и цингу. Более тонкое разграничение наименований болезней затруднительно. Под названием «мора, древние писатели объединяли болезнь и смертность как от голода, так и от эпидемий или пандемий инфекционной природы.
Среди русских людей прочно держалось мнение, что Север свободен от моровых поветрий. Так, в одном из списков древней Космографии сказано, что «моровова по-ветрея там никогда не бывает, временем бывает болезнь огневая, и та в коротких днях минется»[399]. Возможно, из этих соображений далекий Север часто служил для представителей социальной верхушки Новгорода, Пскова местом убежища в период грозных эпидемий на родине. Так, в 1352 г. в Копорье (на берега Финского залива) бежал из Новгорода во время мора посадник Федор с тремя братьями[400]. В 1364 г. был мор на Костроме, Ярославле, Ростове, и поэтому «на Устюг», спасаясь от мора, «поеха Князь Константин»[401]. Бежали в леса, на острова, в дебри, подальше от скопления людей, следуя советам лечебников: «Искати места здороваго и воздуха чистаго или в лесах частых в то время проживати, чтобы ветр тлетворный не умертвил человека»[402].
Однако эпидемиологическое благополучие Севера на деле оказывалось весьма условным. Вести с Севера в Новгород, на Москву приходили тогда с большим замедлением, в центре недостаточно проверялись, и летописцы новгородские, московские не считали для себя возможным заносить их в свои хроники. Между тем, на Севере дело с поветриями обстояло не менее тяжело, чем в других частях государства. В 1352 г. «В Ладозе» была типичная легочная чума, протекавшая с острыми болями в спине под лопатками («межи крыла аки рогатиною ударит»). В 1424 г. после нескольких лет голода в Карелии «мор бысть на людех и железою и охрак кровию» (бубонная и легочная чума). В 1471 г. «на самом Устюзе мор бысть силен на люди»[403]. Через сто лет – опять «мор на Устюзе и в селах, а мерли прищем да железою… померло» только «на посаде 12000 человек»[404]. Еще через столетие чума отмечена в Соловках (1669 г.). Эпидемия описана как «мор великий с язвами лютыми, еже за три дни до смерти бывают, и умроша мнози от язв тех, и бысть их до седьми сот от язв тех»[405].
Не менее опасными, чем чума, были на Севере моры сибирской язвой. В древности эта эпидемия так никогда не обозначалась. Термин этот был введен только в 1788–1789 гг. доктором С. А. Андриевским по месту изучения этой болезни – в Сибири, где была впервые научно установлена заразительность и тождественность заболевания у животных и человека, выработаны принципы лечения и профилактики[406]. Древние писатели называли эту болезнь «углие», «возуглие» в соответствии с греческим «анфракс», латинским – «карбункулюс», что значит «уголь», «уголек». В простонародье же болезнь получила название «мозоль» или, чаще, «прищь», «прищь горющий», «прищь гнойной горющий». Пандемии сибирской язвы среди домашних животных и людей отмечены в Устюге в 1571 г., в Подвинье – в XVII столетии. Отдельные же вспышки наблюдались почти в каждом десятилетии каждого века. Источником заражения являлись крупный рогатый скот и лошади. Поэтому крестьяне, ямщики, «извозные люди» умели достаточно хорошо разбираться в признаках заболевания лошадей. Знали, что болезнь может возникнуть в результате сдирания кожи с павших животных, когда попадет «руда» от лошади на ссадины рук, губы или в глаза. У лошадей от этой болезни «распукало тело», увеличивалось «пуздро», «пухло в горле», «в грудях». У людей «опухн» появлялись в самых различных местах. Было замечено, что болезнь протекала от двух до пяти дней, а выздоровления очень редки. Крайне любопытными представляются народные описания размера, цвета, развития сибиреязвенного карбункула, способов лечения. Создается впечатление, что сибиреязвенные моры протекали на Севере по преимуществу в виде кожной формы.
Другой эпидемией, часто навещавшей северян, в особенности покручеников, рыболовов, зверовщиков, речников, была «огневица». Не остается сомнения, что под этим именем у русского народа был известен сыпной тиф, потому что по смерти одного больного в 1682 г. дьяками было записано: «А болезнь была огневая прилипчивая с пятнами, а полатыне называется фебрис петихиалис»[407]. В памятниках северной письменности эта болезнь встречается часто. На Соловках огневая была известна уже с начала их основания (XV в.). В житиях имеются клинические описания болезни с указанием, что она протекает долго, больной вынужден лежать, отчего само заболевание называлось «повалкой». В описаниях сообщается, что заболевший вскоре теряет сознание, впадает в бред, не просит сам ни воды, ни брашна, пытается бежать из храмины и нередко замерзает или тонет в реке либо озере. По исчезновении жара наступает «сон крепкий зело и желание брашна велие». После болезни оставались психозы, «скрывление устом», «невладение рукама и ногама» с одной стороны «телесе».
Грозной эпидемией всегда считалась на Севере оспа (воспа, воспица, воспичня). Свирепствуя в некоторые годы по всему Северу, она больше всего поражала поморян и в особенности «лопн и самояди». Болезнь наводила ужас на все население, часто заканчивалась смертью или делала человека калекой, слепцом. О размерах эпидемии можно судить по числу людей, у которых оставались рябины (по-местному – «бобушки», «Шадрины», «шадры»). Прозвища и фамилия «Шадровитый», «Шадер», «Шадрой», «Шадриков» встречаются очень часто среди северян во многих памятниках северной письменности XV–XVII столетий.
Меры борьбы и предупреждения особо опасных моров были выработаны народом еще в киевском периоде. Они широко практиковались в Новгороде, Москве. Смоленске, других городах и оттуда перенесены на Север.
Справедливость требует сказать, что меры эти отличались продуманностью, носили организованный характер. Правда, правительство чаще всего начинало принимать меры пресечения заразы только после того, как поветрие приобретало повальный характер, когда создавалась угроза вымирания податного населения, срыва ямской повинности, сбора ясака с «тоземцев».
Известия о морах Новгород, а потом Москва получали через посадников, воевод, старост, десятников. На места выезжали «комиссии», производились обследования («обыски») с привлечением всех слоев местного населения. Сведения собирались «под клятвою». Правительственные сообщения о морах среди населения носили, как правило, не разъяснительный, а запретительный характер. Производилась рассылка грамот, читка их у приказных изб «не един день, а многажды», огласка указов бирючами на базарах, «на хрестцах» (на перекрестках). За невыполнение указов «сажали в тюрьмы на время», «велено бить кнутом», а за противление «бить кнутом нещадно», «сажать на цепь на базаре, при народе» или там, «где живет, чтобы все было видно».
Карантинизация населенных пунктов сводилась к устройству засечных линий вокруг очагов заразы. Засеки (завалы из деревьев) ставились «по шляхам» (магистральным дорогам), «по стежкам», а на воде – у переездов, на волоках, у паромов. Охрана состояла из стрельцов, по 25 человек на одну версту. За недостатком войска привлекалось местное население в окружности до 150 верст. Повинность для крестьян была крайне тяжелой, хлеба им не давали, кормиться они были должны за свой счет. Такой же карантин учреждался для «заморной» улицы, дома, семьи, человека. Пищу изолированным людям приносили «по ветру», «на лещедех» (длинных вилах), лопатах с длинной рукоятью. Такие картины кормления «заморных» можно видеть на некоторых миниатюрах, например, в Угличской псалтыри XV в., хранящейся в Ленинграде.
В условиях особо грозного развития моров подозрительные дома сжигались нацело со всей рухлядью, чему всегда удивлялись иноземцы, прибывавшие в северные города в XVI–XVII вв. Покойников хоронили в кратчайшее время, иногда без доступа попов и родственников. Захоронение производили в глубокие могилы за чертой поселения. Самым надежным очистительным средством от заразы почитался огонь. Постоянные костры горели на проезжих дорогах, у засек. Люди, вещи, помещения окуривались дымом «от можжевеловых ветвий». Мелкие вещи – одежду, обувь, деньги, письма – погружали в уксус для обеззараживания. Уксус должен быть «злой», «винной», «жестокой». Но больше, чем в других местах, на Севере прибегали к помощи холода. Дома, где жили умершие, вымораживались, по нескольку недель находясь с открытыми дверями, «вокнами», трубами, после чего топились можжевельником. То же делалось с вещами: «А платье заморное вымораживать и вытресать тех людей руками, которые в той болезни не были, к тому отнюдь ни к чему не касатца, покамест платье выморожено и вытрясено будет»[408]. Было замечено, что зараза легко передается через деньги. Велено было медные деньги мыть в воде текучей, перетирая с песком. Это вызывало недовольство. Люди жаловались, что деньги такие не берут, потому что «от перетирки песком они будут красны и гладки и клеимы будут не знатны… и таких денег за хлеб и за которую харчь негде имать не будут»