– Иди в жопу.
– Обычно медленные пули не причиняют боли. Военные медики используют особую местную анестезию, чтобы обезболить всю зону, а сама медленная пуля выделяет медикамент другого типа, когда прокладывает путь в тебе. Движется она очень медленно, – во всяком случае, считается, что так должно быть. Отсюда, собственно, и пошло ее название. По пути к месту назначения, глубоко у тебя в груди, откуда ее можно извлечь лишь при помощи сложной хирургической операции, она избегает жизненно важных органов и кровеносных сосудов, чтобы не повредить их. Но эта пуля – иная. Она призвана причинять самую страшную боль, какую ты только можешь себе представить, и вгрызается в тебя, пока не доберется до сердца.
– Зачем?
– А почему бы и нет? – хохотнул Орвин.
Я попыталась сопротивляться, хоть и понимала, что это бесполезно. Солдаты слишком крепко меня держали. Орвин наклонился и прижал сопло инжектора к коже бедра, там, где перед этим разрезал брюки. Я увидела, как его рука сжимается на рукояти, и услышала звук, напоминающий щелчок хлыста. Это воздух шел через пистолет.
Пуля вошла в меня. Это было словно удар молота. Пистолет медленно, удовлетворенно вздохнул, когда воздух вышел из него.
Секунду или меньше боль была не такой сильной, как я боялась. Потом она обрушилась на меня, и я закричала. Именно этого они и хотели, а я ненавидела себя за это, но ничего не могла поделать.
– Чувствуешь ее внутри себя?
Орвин отнял инжектор и протер дуло какой-то тряпкой. Потом положил его на столик.
– Чтоб ты сдох, – сказала я.
– Это только начало, Скарлея. Через час-другой станет куда больнее. К тому времени ты будешь умолять меня, чтобы я взорвал эту пулю и она убила тебя мгновенно.
– Нас засекут, – пообещала я, с трудом выговаривая слова. – Нас засекут, и тебя найдут.
– О, не думаю. Вселенная велика. Много систем, много хаоса и неразберихи. У меня есть кое-какие планы.
Там, куда вошла пуля, осталась небольшая дырочка, диаметром не больше моего мизинца. Я чувствовала, как шевелится пуля, сжимаясь и вытягиваясь, словно какой-то механический червяк. Небольшой бугорок под кожей указывал, где она протискивается сквозь тело.
Я была абсолютно уверена, что мне предстоит умереть здесь. То ли пуля доберется до сердца или другого жизненно важного органа, то ли я склоню Орвина к тому, чтобы он взорвал пулю – они все это могут. Если взорвать ее сейчас, я, возможно, потеряю ногу, а все остальное останется – по крайней мере, на время.
Разумеется, я не умерла в том бункере.
Если вы видели мои портреты (они не очень похожи, но художники сделали, что могли), то знаете, что я не лишилась ни ноги, ни другой части тела. Может, я и не красавица, но все мое при мне.
А произошло следующее.
Раздался звук, шум воздушного транспорта, медленно пролетевшего у нас над головами. Я подумала, что это могут быть солдаты Периферийных Систем, которые пришли за мной (если я стоила таких хлопот), или миротворцы, или даже люди со стороны Орвина, разыскивающие его.
В любом случае этого хватило, чтобы Орвин оторвался от зрелища и послал одного из солдат наружу. В одной из стен, почти у потолка, имелась квадратная дыра, – возможно, когда-то там было окошко или вентиляционное отверстие. Я увидела, как по небу проплыл какой-то аппарат, потом развернулся и прошел над нами еще раз. Он снизился, и шум стал сильнее.
– Ну все, козел, тебе крышка, – сказала я.
Но на самом деле я не знала, что это за транспорт, хорошо это для меня или плохо. Мне было слишком больно, чтобы думать осмысленно. Я знала лишь, что Орвина это, похоже, застало врасплох, и радовалась, что ему не по себе.
Солдат вернулся и что-то прошептал Орвину в ухо цвета мяса. Тот почесал ярко-белую щетину на голове.
– Бросим ее тут, – решил он.
– Можно убить ее сейчас, – произнес один из солдат.
– Сейчас, через час – какая разница? – Орвин говорил громко, так, чтобы мне было слышно. – Этот транспорт пришел не по ее маячку. Иначе он бы уже был куда ближе.
– Тебе придется меня убить, – сказала я.
– Это еще почему?
– Если ты этого не сделаешь, я тебя найду.
Орвин усмехнулся моей бессильной угрозе:
– Что ты найдешь без пульса? Хотя, если настаиваешь, я заставлю пулю сдетонировать. Как тебе угодно.
– Иди в жопу, – повторила я. – И я – Скар. Скар, а не Скарлея. Я хочу, чтобы ты это запомнил. Я тебя найду, Орвин. Я найду тебя и заставлю все вспомнить.
– Скар, – повторил он, размышляя над звучанием. – Не очень красивое имя. Звучит то ли как оскорбление, то ли как название телесной функции.
– Меня устраивает.
Вскоре после этого они ушли. Минуту-другую я слышала голоса снаружи здания, но скоро все стихло. Шума транспорта было не слыхать, но что-то заставило Орвина убраться.
И я осталась одна на воняющей мочой кровати.
Они не потрудились привязать меня. Знали, что с пулей внутри у меня нет шансов нагнать их. Они также не оставили мне ни оружия, ни какого-либо коммуникатора. У них были все причины считать, что к тому моменту, как бункер найдут, я буду мертва.
Но они ошиблись.
Я подождала, желая убедиться, что они точно ушли. Потом попыталась пошевелиться. Это было трудно из-за боли в ноге, и сперва я могла только скулить от мучительной боли. Хотела свернуться в клубок, в надежде, что так будет легче терпеть. Когда и эта затея провалилась, я снова распласталась на кровати, выдохшаяся и отчаявшаяся. Пуля продолжала прогрызать путь внутри моей ноги. Я не хотела дожидаться, пока она доберется до таза.
Я скатилась с кровати. Я кричала, пока двигалась, и это, кажется, помогло. Обе ноги оказались на засыпанном битым камнем полу. Они забрали мои ботинки, но я почти не замечала ни холода, ни впивающихся в кожу острых обломков.
Я приподнялась на руках, чтобы лучше рассмотреть ногу. Выпуклость под кожей преодолела уже полпути до верхней части бедра. Я могла оценить скорость ее продвижения по волоскам и пятнышкам на коже.
Мой взгляд упал на столик, которым пользовался Орвин. Инжектор лежал там, как и все острые штуковины – среди них был даже нож, которым Орвин вспорол мои брюки. Рядом с ножом лежал медицинский бинт, возле которого стояла бутылочка с дезинфицирующим средством.
Видимо, Орвин пытал людей, но не хотел, чтобы они умерли от заражения крови прежде, чем он натешится.
Я снова сосредоточилась на движущейся выпуклости. Я знала, что следует сделать. От ножа вреда могло оказаться больше, чем от самой пули, а если зацепить артерию, можно все равно убить себя. Стоит мне начать, и я уже не захочу продолжать. Но придется себя заставить. Война закончилась, и я хотела вернуться к своей прежней жизни, на планету, где я родилась. Я хотела вернуться к родителям и сказать отцу: я не виню тебя за то, что меня мобилизовали. Он шел трудным путем хорошего, неподкупного человека. И не заслужил того, чтобы потерять еще одну дочь.
Я взяла нож и принялась вырезать пулю.
Вы знаете, что такое пробуждение. Вы либо пережили его, либо читали о нем в обязательных текстах.
Но тогда у нас не было названия для него. Это происходило с каждым по отдельности, в крайнем случае – с парой, но не было коллективным опытом. И начнем с того, что никто из нас понятия не имел, где мы находимся и что происходит.
Я могу лишь рассказать, как это прошло у меня.
После того как я всадила в себя нож, на некоторое время воцарилась темнота, а потом я очнулась непонятно где. Было холодно, и никакого света. Я подумала, что потеряла сознание от боли и пришла в себя через несколько минут.
Но наконец я осознала свое состояние и поняла, что больше не чувствую боли в ноге. Равно как не чувствую больше ни пули, ни раны.
Я по-прежнему лежала на кровати, но она была мягкой и не воняла мочой. Казалось, кровать сделана для меня и в точности повторяет контуры моего тела. Меня мучила жажда, в горле пересохло, и было так холодно, что я начала дрожать. Где бы я ни находилась, полной тишины не наступало. Откуда-то издалека доносился ровный низкий гул, как от работающих машин. Изредка мне казалось, что я слышу человеческий голос.
Я протянула руку и нащупала изогнутые поверхности из металла и пластика. Они окружали меня, словно скорлупа яйца. Мое яйцо – я предположила, что это капсула гибернации, – вдруг издало звук и раскрылось. Затем разделилось на две половинки, и в ширящейся щели показался красный свет. Свет этот, наверное, был тусклым, но я достаточно долго пробыла в темноте, и мне пришлось сощуриться.
На мне не было ни моей формы, ни боевого снаряжения. Кто-то переодел меня в серебристые брюки и блузу. Ткань, по ощущениям, была прочной и чистой, но при этом очень тонкой. Блуза – с короткими рукавами и простеньким поясом. Наверное, такую одежду могли делать для детей или больных.
И от холода она ни капли не защищала.
Постепенно глаза мои приспособились, и я лучше рассмотрела то, что меня окружало. Моя капсула оказалась одной из многих, стоявших в длинном изгибающемся коридоре. Конечно же, вам известны эти коридоры. Когда я говорю «изгибающемся», я имею в виду, что он шел вверх и вниз, уходя из поля видимости. У противоположной стены коридора стоял второй ряд капсул гибернации. Не только моя разделилась надвое – примерно треть их уже была открыта. Вы можете подумать, что я мгновенно почувствовала себя как дома на этом корабле, но ничего подобного. Мне доводилось прежде путешествовать на прыжковых кораблях, но я никогда не бодрствовала в пути.
Я по-прежнему слышала разные звуки. В основном они исходили от работающих где-то в отдалении корабельных машин. Но поблизости от меня звучали голоса. Похоже, кто-то ссорился.
Я приспустила брюки и поискала следы ран там, где пуля вошла в мое тело, и там, где я ее вырезала. Или, по крайней мере, начала вырезать – я не была уверена, что преуспела лишь благодаря собственным усилиям. Я провела пальцем по излеченной коже. И не нащупала рубцов.