Некоторые соглашались охотнее. Мы не просматривали содержимое их пуль, прежде чем стереть его, но я невольно задумывалась: что же им так не терпится уничтожить?
Возможно, я неверно судила о них. Возможно, они были просто искренне рады, что получили шанс принести важную жертву. Я пыталась забыть эти лица. Я не хотела помнить тех, кто слишком охотно избавлялся от собственного прошлого.
Я хорошо подумала, прежде чем выбрать для хранения поэзию Джиресан. Я знала, что ее высоко ценили на вражеской стороне, и мой выбор должен был стать сильным жестом примирения. В этом смысле мое решение было столь же безжалостным, сколь и прагматичным. У многих добровольцев были свои пожелания насчет того, что хранить. По большей части нам не требовалось оспаривать их выбор. Если пуля это позволяла, данные переписывались. У других особых предпочтений не было. Помощники Троицы всегда могли подсказать что-нибудь.
Я не помню, когда появились первые записи на коже, но это явно случилось в первые несколько месяцев существования нового мира. Идея была простой. Всякое знание, содержащееся в пуле, должно найти отражение снаружи, на коже хранителя. Это порождало идеальную симметрию смысла. Рано или поздно мы испишем все доступные поверхности корабля, так почему бы не распространить это и на свои тела? Я нанесла строки Джиресан себе на руки, на плечи, на спину. У нас не было чернил, зато был автохирург. Его хирургический лазер вполне можно было настроить на тиснение, как и на татуировку. Это было мучительно, даже с применением обезболивающих. Но мы терпели боль с гордостью: она означала, что мы отказались от пуль и отдали часть себя на благо корабля.
Больше мне почти нечего добавить.
Вы могли бы спросить о Мураш, но делать это незачем. История Мураш записана на стенах ее же собственной рукой. Советую вам прочитать ее, если вы еще не сделали этого. Мураш всегда держалась в стороне от остальных, просто в силу своего происхождения. Но она добровольно решила остаться с нами, и когда влилась в наше общество, у нее проявился редкий талант к нашему языку – тому «мертвому языку», который она изучила по книгам на своей умирающей планете. Мураш потребовала, чтобы ей тоже вживили пулю, и носила на себе надписи, как и все мы. Она рассказала нам многое о своем мире и о событиях, которые мы пропустили, – многое, но, думаю, не все. На все не хватило бы человеческой жизни.
Было бы нехорошо с моей стороны не упомянуть об Орвине и о том, какую роль я сыграла в его судьбе.
Йесли сообщила мне о решении Троицы. Состоялся суд, но в его исходе никто особо не сомневался. Такой человек, как Орвин, не мог влиться в наш экипаж – после того, что произошло с Кроулом. Не было у нас и намерения долго держать его под замком.
Да, я прекрасно понимала их логику. Орвин лишился права жить на «Капризе». Но казнь Орвина не надо было обставлять как месть за его преступления. Сдерживание путем устрашения – да. Но упор следовало делать не на возмездии. Мы были выше этого.
Некоторые из нас.
Когда дело дошло до казни, у Троицы возникло множество вариантов. Какое-то время спустя, после обсуждения вопроса с Прадом и остальными техниками, они сошлись на использовании пустой гибернационной камеры. Орвину предстояло безболезненно уснуть, в точности как при уходе в гибернацию. Когда он потеряет сознание, жизнеобеспечение капсулы отключат. После смерти его медленная пуля будет изъята, а от его тела избавятся.
Троица знала, что я не одобряю такого образа действий. Но они непоколебимо стояли на том, что казнь следует произвести гуманно. Что это предвестие лучшего общества, которое мы надеемся создать.
Я все понимала. Но допустить этого не могла.
Незадолго до времени казни я постаралась оказаться наедине с Прадом.
– Хочу, чтобы ты сделал для меня кое-что очень важное.
Мы все еще чувствовали себя неловко в присутствии друг друга, невзирая на то что Прад стал посредником при переписывании моей медленной пули. Я надеялась, что он простил меня за ту вспышку, но при этом понимала, что ее последствия останутся с нами навсегда.
И тем не менее я нуждалась в его помощи.
– Приятно быть тебе полезным, Скар.
– Я знаю, ты заслуживаешь лучшего отношения. Если бы я могла взять те слова обратно… – Я покачала головой. – Знаю, это невозможно. Мы будем помнить их, даже когда забудем многое, что хотели бы сохранить в памяти. Но я все равно должна кое о чем тебя попросить. Это касается Орвина.
– Я поражен.
– Ты знаешь, что с ним собираются сделать?
Прад коротко кивнул:
– Конечно.
– Ты это одобряешь?
– Мне кажется, это относительно цивилизованная казнь. Мы все испытали переход в бессознательное состояние при погружении в гибернацию. Его можно назвать почти что приятным. Тебя просто окутывает неодолимая теплая дремота. Ты, должно быть, считаешь, что он этого не заслужил, с его-то преступлениями?
– Ты можешь открывать и закрывать двери по всему кораблю?
– В разумных пределах.
– Я хочу получить доступ в его камеру. А еще медленную пулю и инжектор для нее. Я знаю, что ты можешь их достать.
– Скар, ты сошла с ума. А как же наше правосудие? Это все, что у нас есть. Если будем сопротивляться ему сейчас, то на что мы сможем рассчитывать, когда ситуация станет действительно тяжелой?
– Я хочу получить доступ в его камеру, – повторила я. – Пулю и инжектор. И все.
– Они тебя убьют. – Он на секунду задумался. – И меня убьют.
– Нет, – сказала я, хотя Прад наверняка почувствовал, что моему голосу недостает убежденности. – Как-нибудь накажут – да. Наверняка. Во всяком случае, меня. Мы обставим все так, будто я тебя вынудила. Ты соскочишь с крючка.
– С кровью Орвина на моей совести?
– Можешь об этом не волноваться. И крови будет не так уж много, как ты думаешь.
– Я смотрю, ты все обдумала.
– Уже довольно давно.
– Скар, а оно того стоит? После всего, через что ты прошла? И теперь отказаться от всего ради мести?
– Если бы я хотела мести, я бы ее давно получила. Просто дай мне то, что я прошу, и впусти меня в ту камеру.
– И это все?
– Есть еще кое-что. Тебе нетрудно будет это устроить. Мы можем обсудить это позже.
Думаю, если бы потребовалось применить силу к Праду, я могла бы это сделать. Не потому, что это доставило бы мне удовольствие, и не потому, что я к нему плохо относилась. Но я не могла позволить себе потерпеть неудачу.
Но Прад в точности выполнил мою просьбу. Мы встретились в полутьме, в одном из коридоров, где освещение еще не восстановили полностью.
– Тут то, что ты просила. – Прад сунул мне в руки темный тючок. Я почувствовала ткань; внутри звякнул металл. – Пуля чистая, заряжена в инжектор. Теперь твоя душенька довольна?
– Спасибо.
– Внешний замок его камеры откроется через три минуты. Запереть ее изнутри Орвин не сможет. Замок будет оставаться открытым еще пять минут, но только не захлопывай дверь. Иначе ты окажешься в ловушке. – Последовало неловкое молчание. – Пяти минут хватит?
– Думаю, да. Отличная работа, Прад. Я тебе признательна. – Я решила тоже помолчать. – Можешь идти, если хочешь.
– Лучше я останусь. Но если ты сможешь дать мне доказательства принуждения, я буду признателен.
– Одну минутку.
Я врезала по нему тючком, с таким расчетом, чтобы поставить синяк, а не устроить сотрясение. Поскольку Прада я видела смутно, действовать пришлось отчасти наугад. Тючок влетел то ли в скулу, то ли в подбородок. Прад хрюкнул и привалился к стене.
Стало тихо.
На мгновение я испугалась, что перестаралась с замахом.
– Прад!
Послышался стон. Я поняла, что Прад рядом – восстанавливает равновесие. Я услышала, как он провел рукой по лицу, в том месте, где вскоре должен был проступить впечатляющий синяк.
– Похвально, Скар. Тебе стоило бы задуматься о карьере, связанной с применением насилия. Думаю, у тебя есть талант.
– У меня есть нож, – сказала я. – Я его придержу, показухи ради.
Мы добрались до камеры. Предполагалось, что автоматическая дверь безотказна и наружная охрана не нужна. Я на это и рассчитывала – зачем Троице принимать запредельные меры предосторожности? – поэтому приятно было увидеть, что я не ошиблась.
– Ты уже далеко зашел, – прошептала я Праду. – Никто не усомнится в твоей истории, если ты сейчас захочешь уйти. Это очень опасный человек.
– Поэтому я и принял дополнительные меры предосторожности, включая энергетический пистолет в сумке. Подумал, что один из нас, возможно, оценит это.
Я развязала тючок как можно тише. Инжектор был с нагнетательной трубкой и пневматическим резервуаром. Я разобрала детали и с удовлетворением убедилась, что модель инжектора знакома мне со времен службы. Здесь было все, включая уже вставленную пулю. Еще я проверила маленький корабельный энергетический пистолет стандартного образца – его я помнила со времен нашей с Прадом первой встречи.
– Бери его, – сказала я Праду.
Прад сжал в руке рифленую рукоять. Я убрала инжектор обратно в тючок, подальше с глаз.
– Сколько у нас времени?
– Примерно четыре минуты.
– Давай будить нашу крошку.
Но когда мы открыли дверь камеры, Орвин уже не спал. Дверь скользнула вбок, уходя в стену. Он, должно быть, услышал наши голоса или шаги, хотя мы старались не шуметь.
Нервничающий человек, ожидающий прихода палача.
Полностью одетый, он шевельнулся, собираясь встать с койки. Лицо его было почти любезным, будто я была неожиданно заглянувшим в гости старым другом.
– А, Скар! Кому ты сунула взятку, чтобы попасть сюда? Или с кем-то перепихнулась? Нет, остановимся на взятке. Ты сама таких хлопот не стоишь.
– Стреляй в него.
Прад поднял пистолет и выпустил одиночный разряд. Хоть я и была далеко в стороне от линии выстрела, мою нервную систему все равно передернуло.
Орвин рухнул обратно на койку, по-прежнему не сводя с меня глаз, – но энергетический разряд вышиб из него дух. Он шевельнул челюстью, пытаясь что-то сказать.