Я вышел из «Дрома» в три утра. В голове крутился бельгийский хаус. Я не замечал, что меня преследуют. В такой час легко обмануться. Наша нервная система хочет отключиться и отправить нас в глубокий сон. Если мы бодрствуем, то совершаем глупейшие ошибки, полагая, что на рассвете даже не вспомним, что натворили. Иногда в мыслительный процесс вмешиваются еще и таблетки.
Я выпил больше обычного, но почти всю ночь воздерживался от наркоты. Потом появилась она – девушка в футболке «Булевард Ситизенз», шотландской белой соул-группы, – и предложила экстази из поясной сумки. У меня и без того кружилась голова, и я долго колебался, но в конце концов сдался. Мы заключили сделку в стробоскопическом вихре потных тусовщиков и пронзительных ритмов.
– Через несколько часов я вырублюсь, – сказал я, суя таблетки в карман.
– Делов-то, – ответила девушка. – Я обычно беру отгул. Звоню пораньше на работу, выдумываю что-нибудь и отправляюсь храпеть дальше.
– Для этого нужен исправный телефон, – заметил я. – К слову, я телефонный мастер. Работаю в «Бритиш телеком». Так что скажи мне спасибо, когда в следующий раз будешь брать отгул. А я подслушаю тебя из своей норы.
На плечо легла рука. Мой приятель с работы. Расплескивая во все стороны «Гролш», он пьяным голосом, невпопад напевал «Wichita Lineman».
Я скривился:
– Ты, скорее, едешь в Уитли-Бэй и в тумане ищешь очередную разгромленную вандалами телефонную будку.
«Булевард Ситизенз» смерила нас неоднозначным взглядом и скрылась на танцполе. Диджей завел новый трек, на каждый сумбурный такт которого можно было смело ставить печать «Дж. Б.»
Я заглотил таблетку и начал двигаться в такт музыке. Вдруг я вспомнил, о чем хотел рассказать другу.
– Эй! – хрипло выпалил я, пытаясь перекричать шум. – Мне тут сказали, что у Джеймса Брауна двое специальных помощников, которые выискивают в записях других артистов его семплы, чтобы потом отсуживать деньги!
– Двое? – Он со смехом потряс кулаком над головой. – Охренеть! Двое помощников! Охренеть!
– Я подумал, что это много говорит о нынешней ситуации с семплами. Насколько они распространены, – объяснил я, чувствуя, что мой голос к утру заметно подсел, а сам я достиг той степени опьянения, когда чувство юмора напрочь отшибает. – Ты послушай… эта тема, что сейчас звучит, наверняка целиком склеена из чужих фрагментов.
– Отражает эпоху девяностых, – развел он руками. – Очень зеленый подход. Сейчас модно все перерабатывать. Машины, бумагу, бутылки… почему музыку нельзя?
Я ненадолго завис, а когда очнулся, мой приятель уже поглядывал на часы:
– Кажется, пора расходиться. Прости, дружище, но дальше нам не по пути.
– Пройдусь пешком, – пожал я плечами. Экстази делал меня дружелюбным.
В любом случае я собирался остаться еще на несколько треков. Зачем уходить, когда только начал чувствовать ритм? Танцпол заволокло розовым дымом, с потолка били синие прожекторы – моя стихия. Заиграл один из моих любимых треков, один из тех мимолетных клубных хитов, которые сперва становятся культовыми, затем считаются классикой, затем их дербанят на семплы, перестают ставить из-за заезженности и в конце концов вспоминают как пережиток поп-культуры конца двадцатого века, – и все это за пару месяцев. Текст был с заявкой на злободневность: «Смерть бродит по клубам». Думаете, безвкусица? В одном фрагменте даже поется о том, как кому-то фиксируют поднятые веки степлером.
В три часа я решил, что пора валить, если утром я не хочу проспать работу. Чтобы забрать пальто, пришлось заново вломиться в толпу и протолкаться, пританцовывая, сквозь пропитанный духами туман к неоновой вывеске гардероба на противоположной стороне танцпола. На полпути я заметил в тумане красный луч лазерного прицела. Кто-то плохо различимый, окруженный танцующими фигурами целился в меня. Его лицо скрывали тень и солнцезащитные очки, на голове были наушники вроде пилотских, с прикрепленным спереди микрофоном.
Каких только чудаков не встретишь! Почему нельзя оттягиваться, никого при этом не доставая? Пора валить, это уж точно.
Очередь в гардероб была короткой: почти все собирались танцевать еще час-другой. Снаружи я встретил нескольких знакомых, которые тусовались в круглосуточной кебабной. Стоянка такси была по пути, и я решил прогуляться с ними по замусоренным улицам, пиная коробки от бургеров, смятые пивные банки и обрывки билетов. Некоторые отвязные гуляки еще слонялись вокруг в поисках открытых заведений; у старого, похожего на эдвардианскую летающую тарелку туалета на Бигг-Маркет крутились бомжи; вдоль тротуаров медленно плелись редкие полицейские машины, красные фонари которых отражались в лужицах мочи. Над нашими головами в зимнем небе хищно кружил вертолет, высматривая краденые тачки, которые наутро могли оказаться в витринах магазинов. Никто из нас благоразумно не приехал на машине. У стоянки такси мы разделились: мои друзья отправились в Байкер, по домам, я – в свою квартиру в Фенхэме. По правде говоря, до нее было рукой подать. Но дело вовсе не в расстоянии.
Я включил свой «уокмен», накинул капюшон, чтобы заглушить гул сигнализаций и сирен, и побрел к дому. Плеер был узким, едва шире кассеты, и серебристым, как модная зажигалка. На девяностоминутной кассете я собрал техно и блип – треки, переписанные с виниловых пластинок, добытых на Олдем-роуд в Манчестере, – популярный хаус и современный электросоул с женским вокалом, предположительно прямиком из самых горячих берлинских клубов. Чистейший цифровой звук, чарующие партии синтезаторов, искаженный вокал. Такую музыку ставили и в «Дроме» – всепоглощающую, бескомпромиссную, мозготрясную, монотонную, как мантры тибетских монахов, стремительную, как бхангра[7]. Эффект подкрепляли яркие лучи света, что били сквозь сменяющиеся фильтры с цветными несмешивающимися жидкостями… Так, словно картинки из калейдоскопа плавятся перед глазами, а звуки смешиваются в единый тест-сигнал отключающегося мозга.
Я увлекался этим вот уже год или два и нашел, что ньюкаслская тусовка вполне утоляет мою тоску по северо-западу, где зародилась и откуда распространялась клубная культура. Работа телефониста была дерьмовой; на плаву меня держали музыка и клубы. Я проглотил последнюю таблетку экстази, не зная, что именно из-за музыки за мной увязался Хаусхантер.
Похоже, на меня положили глаз еще в «Дроме» и не упустили из виду, когда я ушел с друзьями. За мной следили незаметно, прячась в закоулках, пока я не отделился от группы. Преследователь как будто предвидел, что я отправлюсь домой пешком. Из-за плеера я не услышал шагов (если их можно было услышать), когда обходил городской пруд.
Нападение было внезапным. Меня схватили за шею, сдавливая сонную артерию. Сорвали капюшон, отобрали наушники, выбросили «уокмен» в залитую лунным светом воду. Я ни на секунду не сомневался, что стал очередной жертвой Хаусхантера. Мне пришла в голову мысль, которая, должно быть, приходила и десяткам других моих собратьев по несчастью. Я понял, что все предположения были ложными. О, насколько же они были ложными! Эту крошку нахрапом взять не получится. Особенно если они по-прежнему считают, что…
Я почувствовал на лице что-то влажное, затем, мгновение спустя, учуял запах эфира. Голова закружилась. Напоследок я услышал ее слова:
– Не бойся, я врач.
Я помню, что ненадолго очнулся в автомобиле. Не сразу вспомнил, что произошло, как бывает спросонья, когда все вертится в голове и не связывается, не складывается воедино. Из-за рифленого стекла в глаза светили желтые натриевые лампы; неровности дороги тупо отзывались в теле, несмотря на мягкую подкладку под спиной. Я плохо видел салон. Затем я услышал ее голос из-за тонкой перегородки, отделявшей водительский отсек микроавтобуса от грузового. Я попробовал пошевелиться, но не смог. Не понимал, был ли я связан, или тело попросту не реагирует на сигналы мозга. Как выяснилось, меня пристегнули к носилкам, чтобы я не перевернулся. Рот был чем-то заткнут. Кляп или дыхательная трубка?
– Еду с места захвата, – сказала похитительница. – Объект пришел в сознание. Краткое описание: физиология внешне нормальная; белый мужчина, от двадцати до тридцати лет, худой, рост пять футов и восемь-девять дюймов, коротко подстрижен, отличительные метки на лице отсутствуют. Следов внутривенного применения наркотиков нет… вероятно, в организме присутствуют другие токсины, галлюциногены или стимуляторы. Интересно, что объект носит фальшивые очки – просто модный аксессуар. Слуховой стимулятор объекта уничтожен при задержании. Прогноз благоприятный. Ожидаемое время прибытия – через пятнадцать минут. Отбой.
Слова скакали у меня в голове, никак не желая упорядочиваться. Что происходит? Где я? Почему мне, в общем-то, все равно?
Я позволил себе расслабиться, подставив глаза успокаивающему свету ламп. Несмотря на мое положение, я уснул так быстро!
Следующим воспоминанием был прорвавшийся сквозь дремоту назойливый гул. Казалось, я прежде не слышал ничего столь же громкого. Гул то нарастал, то затихал, превращаясь в медитативное «вжух-вжух». Затем он сделался совсем нестерпимым; кожу стало жечь, пока звук не достиг пика и вибрация не прекратилась, уступив место низким, встряхивающим все внутренности басам.
Дед рассказывал мне, что в военные годы летчики люфтваффе не заморачивались с изменением звука двигателей своих самолетов. Таким образом, всегда можно было отличить «хейнкель» от «веллингтона». Звук двигателей обязательно сопровождался то нарастающим, то стихающим сигналом, пики звуковых волн синхронизировались и расходились по нескольку раз за секунду. Дед иллюстрировал это, потирая руки с растопыренными пальцами. Вверх-вниз. Мой дед был звукоинженером на «Радио Пикадилли» и знал множество звуковых примочек. Благодаря ему я увлекся электротехникой и пошел работать в телефонную компанию… но старик не виноват, он-то хотел как лучше.
Открыв глаза, я увидел перед собой бежевую штукатурку. Кончик моего носа был в дюйме от стены. Я лежал на чем-то мягком, на боку, как обычно кладут человека в бессознательном состоянии. Попробовал пошевелиться – фиг там. То ли меня связали, то ли я слишком ослаб. Тут меня перевернули на другой бок, и я увидел ее. Рот был свободен – ни кляпа, ни трубок. Она казалась бледной яйцевидной фигурой на оливково-зеленом фоне. Лежа в такой позе, я не видел ее лица, только размытую белизну живота.