– Молчать, тварь! Будешь орать, связки вырежу. – Она рассмеялась. – Впрочем, нас все равно никто не услышит.
Ее голос раздавался на фоне звука самолетного двигателя. Я предположил, что рядом аэропорт. Даже в маленьких аэропортах хватает бункеров и ангаров, куда никто обычно не заходит.
Стараясь не поддаваться панике, я принялся размышлять о назначении синтезаторов и медицинского оборудования. С музыкальными инструментами было проще; добыть их не составляло труда. Многие выглядели сильно подержанными, обшарпанными, засыпанными цементной крошкой и заляпанными – то есть покрытыми отпечатками пальцев (мне вспомнились детективные книжки Макбейна, Харриса и Келлермана о серийных убийствах, маньяках и всяком таком… «Проверьте труп на наличие отпечатков». – «Простите, инспектор, но он уже наполовину разложился… придется свериться с записями дантиста, чтобы определить, кем был этот бедолага»).
Но где она раздобыла электроэнцефалограф и другие приборы? Да, сейчас любой может спокойно зайти в больницу и даже зарезать или изнасиловать там кого-нибудь, но страна еще не настолько прогнила, чтобы можно было утащить из больницы целый грузовик – как там в «Монти Пайтоне»? Ха-ха! – «приборов, которые пикают». Черт, не слишком-то смешно.
– Отметка в журнал, – произнесла женщина. – Шесть десять. Изучаю так называемую сознательную психическую деятельность пациента. Мозговая музыка. Нейронная активность мозга характеризуется спутанными многослойными электрическими импульсами. Первое впечатление: для неспециалиста показания самописца могут выглядеть нормальными, но ни один опытный невролог не скажет, что энцефалограмма принадлежит разумному прямоходящему человеку. На ней видны признаки акинетического или психомоторного расстройства, длительного аномального процесса. – Она кивнула, словно подтверждая собственные выводы, и отложила бумагу. – Приступаю к основному этапу исследования. Чтобы определить степень захвата, нужно спровоцировать у пациента условные реакции. Их совокупность позволит установить первопричину захвата. Мы обнаружили вероятный источник заражения, но процесс передачи инфекции до конца не известен. Заставив пациента вспомнить момент заражения, я надеюсь получить новую информацию. Во избежание сопротивления со стороны пациента ему будет внутривенно введен скополамин. Конец записи.
Она с улыбкой повернулась ко мне.
– Что ж, теперь можем сделать по-хорошему, тихо-мирно. А можем по-плохому, грязно и неприятно. Что выберем? – произнесла она так, будто отчитывала нагадившую на пол собачонку – не ругая, а умело управляя инстинктами и способностью испытывать страх и смущение. Женщина потянулась за шприцем, поднесла к свету, выдавила из иглы несколько капель и сделала мне укол. – Для создания рабочего настроения, не обессудь.
– Я сделаю все, что пожелаете, – проскулил я сквозь слезы. – Прошу, умоляю… – Я захныкал, как идиот.
– Так, – проигнорировала она мои мольбы, – теперь побеседуем.
Продолжая пускать слюни, я кивнул, в надежде, что разговор ее отвлечет. Мне приходилось надеяться только на то, что нас найдут, и чем больше времени удастся выиграть, танцуя под ее дудку, тем лучше.
– Хорошо, – ответила она. – Но я стану задавать весьма сложные вопросы. И записывать ответы на пленку. Мы будем беседовать тет-а-тет, поэтому нужно принять кое-какие меры предосторожности. Для моей безопасности.
– Как пожелаете, – промямлил я.
Она взяла степлер.
Потянулась к моему глазу, тому, который дергался. Оттянула веко и пришила его к брови. Было больно, но не так, как я ожидал. Глаз стал зудеть; боли не было, только постоянный неутихающий дискомфорт, от которого можно спятить, – спросите у китайцев, они на этом собаку съели. Затем она достала маленькую портативную видеокамеру и установила ее на штатив в считаных сантиметрах от моего глаза. Камера загудела; объектив как будто заглядывал прямо мне в мозг…
Она изложила мне свою невероятную теорию.
Рассказала о моем прошлом, то распутывая его, то связывая воедино отдельные эпизоды, смакуя его, как брайтонский леденец, сдабривая собственными образами, пропуская сквозь пальцы смесь фактов и полузабытых переживаний, словно плела колыбель для кошки. Кое-что из ее рассказа так меня напугало, что я готов был поклясться: эта женщина видела мои сны. Она увела меня так далеко в прошлое, что боль осталась лишь крошечной точкой в будущем. Не знаю, как она это сделала. Быть может, использовала в качестве точки опоры мой страх, мое волнение. А может, просто загипнотизировала меня.
Словно во сне, мы блуждали по ночным улицам городов, подгоняемые то одним, то другим шпионским фото на стене, будили воспоминания, переносили меня в определенные моменты за полгода до того, как «БТ» перевели меня на север. Музыка гремела у меня в голове, прожекторы сверкали, воссоздавая в памяти клубную сцену Манчестера и Шеффилда. Звучали записанные на пленку голоса, которые я почти мог сопоставить с лицами. Моя рука, словно сама по себе, свесилась на пол, схватила ржавый гвоздь. Я хотел исцарапать ладонь, чтобы боль превратилась в якорь, удерживающий меня в настоящем (боль в глазу была эфемерной, на ней невозможно было сосредоточиться). Но ничего не вышло. Я погрузился в гипногогический водоворот звука.
Все стало разрозненным.
Женщина продолжала задавать вопросы; ее голос, как пуповина, связывал меня с реальностью. Спрашивала о взращенном на клубной культуре вирусе. Не помню, что я ответил; я не слышал собственного голоса и подозревал, что потерял рассудок. Она все спрашивала и спрашивала о каком-то «прародителе»: «Digital to Analogue», уайт-лейбл[9] релиз «Deflection Records» тиражом в пятьсот экземпляров. Спрашивала, знаю ли я, кто их распространял, настойчиво донимала вопросами о независимых студиях звукозаписи с северо-запада и их сотрудниках, отчего вспоминались рассказы о тюрьме КГБ на Лубянке. Пластинку я помнил… человек, вхожий в клубную тусовку, ни за что не забыл бы ее. Но кое-что от меня ускользало. Я никак не мог вспомнить саму мелодию. Что-то в ней не давало сосредоточиться… оно было там, в моей голове, но я не мог его выловить – слишком глубоко лежало, на самом дне… Как оптическая иллюзия Неккера с кубами. От напряжения моя голова только что не взрывалась…
Прошлое скрылось в потемках; я выскочил обратно в настоящее.
Меня успели пересадить в кресло-каталку и подвезти к настенному экрану. На нем плясали компьютерные изображения: веселые молекулы и какие-то жуки. Я чувствовал, как по подбородку текут слюни, и понял, что вдобавок обмочился. Не обращая на это внимания, моя похитительница надела наушники и уселась за синтезатор. Сыграла спотыкающуюся атональную мелодию, использовав подвывающий эффект. Щелчок диктофона.
– Многие музыкальные формы по своей сути фрактальны, то есть их основную особенность можно найти даже в отдельных интервалах. – Ее голос был чересчур громким, оглушительным. – Можно убрать из произведения девяносто процентов нот, но оно все равно останется узнаваемым. Сейчас я играю разложенный на отдельные ноты фрагмент из «Digital to Analogue», который впоследствии разошелся в виде семпла по другим музыкальным композициям. Я направляю звук прямо на пациента. На мне защитные наушники – на тот случай, если его наушники не полностью звуконепроницаемы. По понятным причинам я не называю это музыкой.
Перо электроэнцефалографа как будто взбесилось, реагируя на повторяющиеся звуки клавиш. Те эхом разлетались по комнате, словно отражаясь от невидимых зеркал. Никакая боль не шла в сравнение с этой пыткой. Боль была не страшнее осеннего ветра. Звук же рвал мне душу, шарил в карманах моего разума. Я ощущал себя неподвижным, ни на что не реагирующим приемником сигналов. Мелодия прочно засела во мне. Зацикленная, полная форма того, что женщина наигрывала на синтезаторе. С каждым повтором я реагировал все острее, пока сознание не принялось само проигрывать мелодию. На что это было похоже? Вам, наверное, западали в голову навязчивые мелодии. Они повторяются и повторяются, пока не загоняют все ваши мысли на задний план.
– Может ли звукозапись содержать в себе психический вирус, переносчиком которого служит распространенная в подпольном звукозаписывающем бизнесе цифровая технология звукозаписи? – Она ожесточенно потрясла головой, не отвлекаясь от диктофона. Дальше полились размышления о том, что девяностые в целом можно охарактеризовать как совокупность инфекций: заболевания, передающиеся половым путем, обманчивые рекламные слоганы, компьютерные вирусы, спам… наводнившая глянцевые журналы чепуха. Как будто, рассуждала она, вирусная модель распространения информации была самостоятельным метавирусом. – Если провести аналогии с компьютерными вирусами, – продолжила она, – то не лучше ли ловить распространителя? Или же, что намного страшнее, звуковая форма самоорганизовалась и случайно нашла способ выражения?
Она глухо рассмеялась.
– К несчастью, – заявила она, – времени на умствования нет. Вирус распространяется. На записях второго поколения семпл используется не менее активно, чем на первом, и их гораздо больше.
Моя похитительница рассуждала о том, что клубная сцена не сможет долго сдерживать такой двойной удар: звуковая форма (так она выразилась) станет искать новые направления для заражения. О том, что квантовые шумы в семплах позволяют ей мутировать.
– Вскоре после появления вируса, – сказала она, – мы зафиксировали опасные отклонения в энцефалограммах отдельных лиц, подвергшихся влиянию новой версии звуковой формы. Она проникла в их разум… стала стоячей волной в электромагнитном поле мозга. Не знаю, как это произошло – в результате прямого контакта или с помощью переносчика.
– Послушайте, – взмолился я, – я ничего об этом не знаю. Клянусь, никакой я не переносчик…
В диктофон:
– Как вы можете слышать, пациент по-прежнему прикидывается здравомыслящим. Обычно к этому моменту они начинают нести чепуху под видом правдивой информации о предмете нашего изучения. Очевидно, перед нами прогрессирующие симптомы захвата. Появление разновидностей вируса, способных бессимптомно подчинить носителя, лишь незначительно повлияв на его поведение, обусловлено естественным отбором. Поэтому необходимо действовать немедленно, иначе будет поздно.