– Затея слишком опасная.
– Была опасной, пока мы как следует не рассмотрели то, что лежит за Слоем-три. Можно загрузить траекторию движения «Прогресса» и следовать ей.
– А если мы повредим «Союз»? Без него на обратном пути будет жарко.
– С чего нам его повреждать? Мы как следует о нем позаботимся.
– Без него нам не выжить – вот с чего. Что-то ты вдруг осмелел, Дмитрий. Без обид, но от тебя я такого не ожидала.
– Я не корчу из себя героя. У меня кровь стынет при мысли о том, что придется лететь на «Союзе» внутрь этой штуковины. Но так случилось, что я знаю, как рассуждают на Байконуре. Там уже проанализировали вариант с «Союзом» и решили, что он вполне допустим.
– Они не заставят нас его использовать.
– Нет, не заставят. Они не так работают. Но если мы не рассмотрим эту возможность и не озвучим ее, они будут очень-очень разочарованы. Куда больше, чем из-за потери робота.
Галина обдумывала мои слова. Сейчас ей придется признать, что руководство Байконура я понимаю куда лучше, чем она. Я дольше ее в космонавтах и видел, как наше руководство наказывает за промахи. Лучший вариант – тюрьма. Худший – когда в кабинете тебя ждут бутылка водки и заряженный револьвер.
– Надеюсь, ты прав, Дмитрий. Ради нас обоих надеюсь на это.
– У нас нет выбора, – отозвался я. – Ты уж поверь мне, Галина. При любом раскладе Матрешка не так ужасна, как наказание за промахи, которое ждет нас по возвращении.
Часом позже мы сообщили о своем решении на Байконур. Двумя часами позже получили ответ. Потом я отправился к Якову и изложил ему наш план.
– Ну, теперь можешь меня выпустить, – сказал он в окно перегородки.
– Вернемся, тогда и выпущу.
– До сих пор не доверяешь мне?
– Риск – непозволительная роскошь для нас.
– Не бросайте меня одного на «Терешковой». Лучше уж лететь с вами, чем одному здесь куковать!
– Боюсь, это не вариант. Нет места – каждый кубический сантиметр «Союза» будет на вес золота. Но я подключу твой модуль к каналам связи. Ты сможешь разговаривать и с нами, и с Байконуром. Чтобы не чувствовать себя брошенным.
– Я уже чувствую, – заявил Яков. – Поверь мне, пожалуйста! Запутался я немного, сглупил, но сейчас все в порядке.
– Извини, Яков.
Часом позже мы уже проверяли скафандры и готовили «Союз» к вылету.
– Мне за хлебом нужно, – говорит Неша. – Давайте прогуляемся.
– В такую погоду?
– Без хлеба никак. Если не выйти пораньше, его не останется.
Я гляжу в окно – на бело-серое небо.
– Я могу купить. Если дадите денег и объясните, куда идти. – Заметив в Нешиных глазах недоверие, я добавляю: – Да я вернусь!
– Вместе сходим. Мне прогулка не помешает. Если бы не магазин, я вообще из дома не вылезала бы.
Неша облачается еще в несколько слоев одежды, достает свое пальто. Куртки Геннадия мне не подходят (слишком короткие в рукавах), поэтому я снова надеваю ту, что украл у доктора Кизима. По крайней мере она подсохла, и под ней есть теплая одежда. Неша запирает квартиру – на двери целых три замка, – и мы бредем к лифту, так и не уехавшему с девятого этажа, где я его оставил.
– Зря я смеялась над вами, Дмитрий Иванов.
Дверцы лифта открываются.
– Смеялись?
– Ну да, из-за шкатулки. Из-за вещицы, которую вы мне принесли. Мы немного поговорили, и теперь я понимаю, что напрасно считала вас сумасшедшим. Я ошибалась.
– Да все понятно.
– Шкатулка и впрямь с Матрешки?
– Из самого ее сердца.
– Почему же ее у вас не отняли?
– Не придали ей значения. Я понимал, что после окончания полета легкой жизни у нас не будет. Правда, которую мы обнаружили, не понравилась бы нашим политическим лидерам. Мы все были больны – веская причина упечь нас в безымянную клинику-тюрьму или в сумасшедший дом. Яков и Галина заболели от облучения, я – оттого, что Матрешка засела у меня в голове. Мы все могли забыть о свободе.
– Я читала газеты и смотрела телерепортажи. Там говорили правду о том, что случилось с вами.
– А зачем им врать? Пока был повод прятать нас от внешнего мира, их это устраивало.
С дрожанием и грохотом лифт спускается на первый этаж. Мы выбираемся из дома на заснеженную улицу. Я внимательно слежу, не появятся ли ЗИЛы и мужчины в темных костюмах.
– Во время обратного полета я держал шкатулку при себе. Они нашли ее, но приняли за безделушку, за личную вещь, которую я взял с собой в космос. Даже не предполагали, что это артефакт с Матрешки.
– И вы не собирались говорить об этом?
– Ее уничтожили бы. Поэтому в больнице я постоянно держал ее при себе. Показывал только доктору Кизиму, но, по-моему, и он не поверил, когда я рассказал, откуда она.
– Вы явно доверились ему.
– В таком месте нужно кому-то довериться. Сейчас я доверяюсь вам. Шкатулка теперь ваша. В ваших руках – частица будущего.
Неша достает шкатулку из пальто. Я даже не предполагал, что она у нее с собой.
– Она играет ту мелодию… – Неша поворачивает ручку, звучит дребезжащая музыка. Мы на улице, но кто обратит внимание на старуху с металлической коробочкой или задумается, почему она крутит маленькую ручку сбоку? – Это что-то знакомое… Что-то известное, да? Что-то русское?
– Да, как вы всегда говорили. Только, пожалуйста, не надо сейчас! У меня голова от нее болит.
Неша перестает крутить ручку и прячет шкатулку в карман. Мы бредем в тишине, пока впереди не показывается торговый комплекс, где Неша надеется купить хлеб. Здание кажется грязным и заброшенным, но у входа уже снуют люди. Темная зимняя одежда превращает их в аморфную массу. С торца соседней жилой многоэтажки улыбается глава нашего правительства. Губы шевелятся, но он не издает ни звука. На мерцающие огни слетелись чайки и обклевывают ему лицо.
– Если шкатулка с Матрешки, значит я не ошибалась относительно ее происхождения, – говорит Неша. – Матрешка и впрямь прилетела из будущего.
– Они вам не верили. И никогда не хотели вам верить.
Неша смотрит на изгаженное пометом здание, на шевелящееся лицо главы правительства.
– Мы живем в идеальной коллективистской утопии. Но идеальное общество по определению не способно развиваться. Если оно переходит из одного состояния в другое, значит в нем что-то неправильно или неоптимально. Если оно начнет деградировать, значит предпосылки для деградации существуют уже сейчас. Если оно начнет прогрессировать, значит у него есть потенциал. Сам факт, что будущее не идентично настоящему… абсолютно неприемлем.
– Все заканчивается быстрее, чем человеческая жизнь, – негромко проговорил я. – Это я уяснил внутри Матрешки. И еще уяснил, что вы были правы с самого начала.
– Шкатулка ничего не изменит.
– Теперь вы убедились в своей правоте.
– Я в ней никогда не сомневалась. Даже в самое тяжелое время, когда меня наказывали через Геннадия. – Неша делает несколько шагов вперед. – И тем не менее. Гипотеза – это одно, а получить материальное подтверждение своей правоты… Для меня это очень важно.
– Мне хотелось ее вам дать. Я считал это своим долгом перед вами. Простите, что так долго до вас добирался.
– Дмитрий, вы делали, что могли. И вот мы с вами встретились.
Неша снова запускает руку в карман и вытаскивает приготовленную мелочь.
– Расстыковались! – крикнул я, глядя в иллюминатор. – Пять метров. Десять. Пятнадцать.
Показалась «Терешкова», серебрящаяся неопрятной отражающей фольгой. Момент получился и печальным, и радостным. Вот уже несколько месяцев я мечтал увидеть «Терешкову» в таком ракурсе, но рассчитывал, что это совпадет с окончанием миссии, когда мы на «Союзе» снова войдем в земную атмосферу.
– Выхожу на траекторию! – объявила Галина, сидевшая у панели управления в автономном скафандре, но без шлема и перчаток.
Я почувствовал, как «Союз» развернулся, – мы взяли курс на Матрешку. Мы полетим по траектории «Прогресса» и максимально к нему приблизимся, полагаясь на алгоритм предотвращения столкновений, до сих пор работавший безотказно. Я твердил себе, что пересадка на «Союз» – не повод для безделья, но не мог унять страх. Мои нервы звенели от напряжения, даже когда речь шла только об автономном аппарате. Вспоминался американский зонд, рассеченный пополам с идеальной точностью. Что случится, если мы нарвемся на острейшую силовую линию? Заметим ее? Почувствуем боль? Или только ледяное онемение, когда пополам рассекут уже нас?
Слои 1 и 2 мы прошли без проблем. Мы поддерживали постоянную связь с «Терешковой», «Терешкова» – с микроспутниками. Когда открывались окна в Слое-3, «Прогресс» докладывал, что он по-прежнему существует, и сообщал о своем техническом состоянии. После нашего отлета ничего не изменилось. Застрявший среди корней «Прогресс» был полностью исправен.
Я отчаянно надеялся на лучшее. Матрешка не тронула «Прогресс». По сути, она его проигнорировала. Это ведь хороший знак? Если ее не раздражает один чужеродный объект, то, наверное, не разозлит и другой, особенно если мы постараемся нигде не застрять.
Галина заставила «Союз» зависнуть над Слоем-3. В условиях микрогравитации близ Матрешки достаточно было минимальной работы двигателей, чтобы корабль сохранял нужное положение.
– Дмитрий, лучше пристегнись. Как только откроется окно, я дам полный газ.
Я убедился, что крепко пристегнут к сиденью.
– Все, порядок. Как думаешь, сколько ждать придется?
– Понятия не имею. Просто будь готов, когда наступит время.
По техническому оснащению стеклянная кабина «Союза» намного опережала основную часть корабля, которая была старше моей бабушки. Еще до нашего отлета Галина настроила датчики и индикаторы так, чтобы они эмулировали телеметрию с «Прогресса». Теперь ей оставалось выискивать в мельтешащих, трещащих данных предпосылки для открытия окна. У нее будет не больше пары секунд на то, чтобы решить, успеем ли мы к открывающемуся окну, с учетом технического потенциала «Союза». Я ничем не мог ей помочь, поэтому закрыл глаза и стал ждать заветного момента.