Что бы ни случилось дальше, мы уже вошли в историю. Мы проникли в Матрешку – первыми из людей проникли столь глубоко. Матрешкины слои покорились людям лишь с третьего ее появления. Когда-то считалось очевидным, что при каждом новом появлении люди будут приближаться к цели еще на шаг. Казалось немыслимым, что к четвертому появлению Матрешки человечество не будет постоянно присутствовать в космосе, что мы не последуем за Матрешкой по ее орбите. Исследовательские станции, центры – целый научный городок в космосе…
Сейчас я гадал, пришлют ли сюда кого-нибудь после нас. Расходы на космос сокращались – даже «Терешкову» снарядили, собрав остатки неудавшихся проектов. Мне казалось – хотя я не стал бы оглашать свое мнение, – что Второму Союзу важны не наши космические находки, а другое: мы на глазах у всех занимались тем, что другим было не под силу. Научные результаты нашего полета никого особо не интересовали. После нас сюда отправят хоть один корабль?
– Приготовься! – скомандовала Галина.
Как копытом по хребту! Рывок прошел болезненнее, чем отделение стартового ускорителя, ступенчатое зажигание и импульс схода с орбиты. При возвращении в атмосферу я испытывал перегрузки, от которых едва не терял сознание. Но та нарастает постепенно, в течение нескольких минут. Этот рывок получился мгновенным. На миг почудилось, что в моем теле не осталось ни одной целой кости.
Потом я понял, что все в порядке. Двигатель работал на полную мощность, но теперь перегрузка стала равномерной – не кулак, а твердая рука.
– Мы готовы ко входу в окно, – объявила Галина, словно это подвергалось сомнению.
Мы пролетели сквозь две плотные сферы и оказались в сияющем сине-зеленом пространстве за Слоем-4. Когда препятствие было пройдено, Галина повернула «Союз» на триста шестьдесят градусов, чтобы сбросить скорость. На этот раз рывок получился дольше и слабее. С нескольких сотен метров в секунду скорость упала фактически до пешеходной. Заросли теперь лежали впереди – или позади, в зависимости от угла обзора. Мы успели… Спешить стало некуда.
А вдруг каким-то чудом все обойдется…
Экран замерцал красным, сообщая о неисправностях.
– Все, пока, «Терешкова»! – воскликнула Галина. – Связь оборвалась. – Она зло улыбнулась мне. – Теперь есть только ты, я и непроницаемый слой чужеродной материи, отделяющей нас от внешнего мира. Клаустрофобия уже начинается?
– Странно будет, если не начнется. Есть местоположение «Прогресса»?
Галина ткнула пальцем в дисплей – в крест нитей на фоне движущейся сетки.
– Прямо по курсу: так «Прогресс» рапортовал в последнем сообщении. Судя по данным, которые он зафиксировал, прежде чем застрять, мы без особых проблем подойдем к нему на двести метров. Подвести «Союз» ближе я не рискну. Остаток пути нужно пройти в скафандрах.
– Нужно так нужно. – Я глянул на часы, надетые на рукав скафандра. С тех пор как мы покинули корабль-носитель, не прошло и трех с половиной часов – пока что мы опережали график. Воздуха и топлива было с избытком, но мне хотелось поскорее вернуться на «Терешкову». – Скоро мы на месте окажемся?
– Минут через двадцать.
– Возле «Прогресса» мы проведем два часа. При любом раскладе. И не задержимся, даже если не сумеем выгрузить все артефакты, договорились?
– Дмитрий, это твоя идея. Тебе решать, на сколько мы там задержимся.
– Сейчас закончу надевать скафандр. Прежде чем уходить отсюда, проверим связь и системы жизнеобеспечения. Мы сделаем все, черт подери, чтобы «Союз» от нас не уплыл.
Галинины расчеты оказались точнее некуда. Двадцать минут спустя нас окружили заросли сине-зеленых объектов. Ближайшим к нам оказался не то ствол, не то сук с колючими ответвлениями. Галина подвела «Союз» к этому стволу, и корпус содрогнулся от столкновения. Я даже не встревожился из-за разгерметизации: мы оба уже надели шлемы и проблема потеряла актуальность. Галина выбрала удачное место, посадив «Союз» на выпирающий шип. Трение и ничтожно малый вес не дадут кораблю уплыть, пока мы не вернемся. Галина даже позаботилась о том, чтобы разблокировать передний выходной люк.
– Давай ты останешься здесь, а я загляну на «Прогресс»? – предложил я – не из геройских побуждений, а только из приличия.
– Вдвоем разгружать быстрее, – ответила Галина. – Встанем цепочкой, чтобы не мотаться каждый раз туда-сюда. Будем друг за другом присматривать. – Она отстегнула ремни безопасности. – Ты готов? Сейчас стравлю воздух.
Галина стравила воздух через выпускной клапан, потом открыла люк. Мой скафандр надулся, швы и стыки заскрипели от перепада давления. Я все проверил, только как забыть, что лишь тонкие слои материала отделяют тебя от обморожения легких? Каждый жест, каждое движение давались теперь труднее и были потенциально опаснее, чем раньше. Порвешь перчатку об острый металл – и все, прощай рука.
Галина открыла люк. Прочь тревоги, прочь сомнения – я выбрался из «Союза». Теперь я видел инопланетный пейзаж собственными глазами – через тонкое стекло шлема, а не сквозь толстое иллюминаторное и не посредством монитора: он не только казался обширнее, но изумлял и угнетал сильнее прежнего. Куда ни глянь, везде безжалостные, обескураживающе-черные сферы. Я твердил себе, что раз нас впустили, то рано или поздно окно откроется и нас выпустят. Но как избавиться от ощущения, что мы – теплокровные зверьки, дрожащие млекопитающие с быстрым пульсом, угодившие в ловушку, которая только что захлопнулась?
– Давай разделаемся с этим дерьмом и вернемся на «Терешкову», – предложила Галина, протискиваясь мимо меня.
Мы спустились по ярко-зеленому борту «Союза», используя поручни, смонтированные специально для операций в невесомости. Люк не закрыли: из корпуса вытекали остатки воздуха. Мои ноги коснулись шипа. Я был почти невесомым, но все же почувствовал, насколько он плотный. Прозрачный, как весь Слой-4, шип оказался не скользким. Я протянул руку и ухватился за ствол, напоминавший на ощупь кору или камень.
– Думаю, у нас все получится, – проговорил я.
– «Прогресс» должен быть прямо под нами. Если ты не против, я туда спущусь.
– Ладно. Там шипы через каждые три-четыре метра. Даже если дальше нет сцепления, думаю, мы сможем хвататься за них. Подняться обратно тоже, наверное, особого труда не составит.
– Я буду рядом.
Если заросли и почувствовали наше присутствие, то вида не подали. Невероятный по величине и многообразию слой громоздился вокруг нас, но не подавал признаков жизни и не реагировал на появление людей и их устройств. Я понемногу успокаивался, представляя себя в лесу, в пещерах – в протяженной, лишенной разума среде, а не в сияющем чреве инопланетного устройства.
До «Прогресса» мы доползли минут за пятнадцать. Он застрял носом в зарослях, так что перед нами был моторный отсек. Такие корабли, как правило, не рассчитаны на пилотирование человеком, но в стандартных моделях спереди есть люк, который при стыковке используется персоналом космических станций. Наш «Прогресс» оснастили научной аппаратурой, резервуарами с топливом, батареями. Люк стыковочного узла стал ртом, который робот мог самостоятельно набивать образцами, используя манипуляторы пробоотборных устройств как щупы. Внутри скрывалась система, которая автоматически сортировала пробы, при необходимости распределяла их по мини-лабораториям, а остатки складывала в отсеке перед топливными баками. Мы не смогли бы проникнуть через «рот», даже если бы «Прогресс» застрял в другом положении, но ничего страшного тут не было. Сбоку имелся дополнительный стыковочный узел с люком, и пробы могли выгружаться через стыковочный порт «Терешковой».
Галина обогнала меня во время спуска из «Союза» и до пробоотборного люка добралась первой. Все элементы управления были приспособлены для работы в скафандре. Галина двигала тяжелые рычаги, пока не открылся люк, обнажив негерметизированный грузовой отсек. В боковой люк «Прогресса» едва мог заползти человек в скафандре. Недолго думая, Галина схватилась за желтые поручни, поднялась и скрылась в люке. Через несколько секунд отсек осветился дрожащим лучом нашлемного фонаря.
– Галина, отзовись! – попросил я.
– Тут все рассортировано, по полкам разложено. Образцов, наверное, с полтонны. Есть довольно большие. Есть еще теплые. Перенести все на «Союз» – работка еще та.
– Перенесем, что можем, как и собирались. В крайнем случае заберем только уникальные образцы Слоя-один и Слоя-два.
– Сейчас попробую вытащить первый кусок. Через люк передам. Приготовься!
– Я готов.
Не успел я ответить, как на лицевой шторке гермошлема загорелась панель состояния.
– Связь с «Терешковой» вдруг наладилась, – объявил я, глядя на прокручивающийся массив буквенно-числовой белиберды. – Окно, наверное, открылось.
– Теперь тебе спокойнее?
– Ну, немного легче от известия, что окна работают как надо.
– Об этом и я могла тебе сказать, – проворчала Галина, с трудом перемещая отобранный образец. – Так что, новости есть?
– Нет. Это просто сигнал несущей частоты, попытка наладить с нами связь. Значит, корабль еще на месте.
– Я и это могла тебе сказать.
Перенос первого образца на «Союз» занял двадцать минут. Передавать образец, как эстафетную палочку, не получилось: мы держали его вдвоем, стараясь не уплыть от корабля. Дальше пошло чуть веселее: мы быстро вернулись к застрявшему «Прогрессу» и второй образец перенесли уже за пятнадцать минут. В итоге образцы Слоя-1 и Слоя-2 оказались на «Союзе», готовые к возвращению домой.
Интуиция подсказывала: нужно заканчивать, пока мы опережаем график. Мы спасли хоть что-то с застрявшего «Прогресса» – этого почти наверняка хватит, чтобы умиротворить Байконур. Мы рискнули, и риск себя оправдал. Из времени, которое я отвел на операцию, оставалось еще больше часа. Если работать быстро и эффективно – а мы уже входили в ритм, – вытащим еще три-четыре образца и успеем вернуться на «Союз». Кто знает, насколько полезнее окажутся пять-шесть образцов по сравнению с двумя?