– К твоему сведению, мне не терпится отсюда слинять, – заявила Галина, когда мы в очередной раз вернулись к «Прогрессу».
– Время пока есть. Еще два образца, а потом посмотрим.
– Ты нервничал куда сильнее, пока не открылось окошко.
Галина была права, отрицать бесполезно… Об этом я и думал, когда снова наладилась связь. На миг я обрадовался: поток цифр и символов, пусть даже совершенно мне непонятный, приближал меня к «Терешковой». До дома – лишь три слоя препятствий и короткий марш-бросок через вакуум. Почти рукой подать – примерно как до космической станции, мелькнувшей в небе над Клушино, когда отец посадил меня на плечи.
– Дмитрий! – позвал скрипучий голос. – Галина! Это Яков. Надеюсь, вы меня слышите.
– В чем дело, дружище? – спросил я. Надрыв в его голосе мне совершенно не нравился.
– Слушайте внимательно: связь может прерваться в любую секунду. Байконур обнаружил в Матрешке изменения, причем крупные. Пульсация Слоя-один увеличилась и в амплитуде, и в частоте. Ничего подобного не наблюдалось с первого ее появления. То, чем вы сейчас занимаетесь, действует на нее. Конструкция просыпается. Вам стоит задуматься о возвращении, пока алгоритм предотвращения столкновений способен провести вас через Слой-один. Если пульсации изменятся сильнее, алгоритм станет бесполезным.
– Вдруг он врет? – проговорила Галина. – Убалтывает нас, чтобы мы вернулись на «Терешкову».
– Я не вру. Я хочу, чтоб вы вернулись. И чтобы вернулся «Союз»: по крайней мере один из нас должен оказаться дома.
– Думаю, нам стоит вернуться, – сказал я.
– А остальные пробы?
– Черт с ними! Давай поскорее на корабль вернемся.
Пока я отвечал, окошко связи погасло. Галина оттолкнулась от «Прогресса». Я подтянулся на ближайший шип и полез вверх. Без груза подъем занимал меньше времени. Я думал об изменениях в Слое-1 и надеялся, что мы отыщем-таки лазейку между смертоносными силовыми линиями, которые к тому же двигались.
Мы были на полпути к «Союзу» – вон он, наверху, маняще-близкий, – когда Галина, буквально дышавшая мне в спину, замерла.
– У нас проблема, – объявила она.
– Какая?
– Посмотри вниз, Дмитрий. Что-то приближается.
Я послушался и все понял. «Прогресс» больше не просматривался. Его скрыл серебряный поток, сияющее море ртути, которое медленно поднималось из зарослей, затапливая все.
– Лезь вверх! – велел я.
– Дмитрий, мы не успеем. Оно поднимается слишком быстро.
Я аж зубами заскрипел: ох уж этот Галинин прагматизм! Тем не менее вверх она полезла, не в силах удержать тело от того, что разум считал бесполезным. Галина не преувеличивала: поток догонял нас куда быстрее, чем мы поднимались к «Союзу». Но я тоже не мог не подниматься. Рискнув глянуть вниз, я увидел, что серебристая жидкость лижет Галине ступни, глотает оказавшийся ниже ботинок.
– Оно добралось до меня.
– Поднимайся!
Галина освободила ботинок, дотянулась до следующего шипа, и на миг показалось, что она обгонит поток. Я мысленно перенесся на «Союз» и понял: даже если мы доберемся до него и заблокируем люк, улететь все равно не успеем.
Поток заглатывал Галину – жидкость покрыла ей бедра, потом талию. Галина двигалась вверх все медленнее.
– Меня тянет вниз, – пожаловалась она, кряхтя от натуги. – Засасывает!
– Сопротивляйся!
Может, Галина и сопротивлялась: по таким скованным движениям не определишь. Поток дошел ей до груди, проглотил рюкзак, потом шлем. Галина подняла руку над головой, чтобы уцепиться за следующий шип. Поток проглотил и руку.
– Галина!
– Я здесь. – Ее слова, перемежаемые треском помех, звучали невнятно. – Я внутри потока. Ничего не вижу, но могу двигаться, могу дышать. Здесь как в иммерсионной ванне.
– Галина, попробуй выбраться!
– Скафандр барахлит. Видимо, жидкость выводит из строя электронику и систему охлаждения. – Галинин голос стих, потом зазвучал снова, чудовищно искаженный хлопками, треском, шипением: – Боже! Жидкость в скафандр просочилась. Холодная какая! Она прибывает… Черт, как она попала в скафандр?!
Голос снова стих.
– Галина, отзовись!
– Жидкость у меня в шлеме. Боже, боже, она все прибывает. Я тону, Дмитрий! Это неправильно. Черт подери, я не желаю тонуть!
– Галина!
Я услышал сдавленный крик, потом бульканье. Потом ничего.
Я полз вверх, понимая, что усилия напрасны. Поток настиг меня через несколько секунд. Получилось так же, как с Галиной: поток проглотил меня, потом проник в скафандр.
Потом он проник мне в голову.
Мы не утонули.
Секунду мною владел панический страх: жидкость проникла в горло, в глазницы, в рот, в нос. Появился рвотный рефлекс, и этим все кончилось. Ни страха, ни паники – только блаженное забытье.
Очнулся я, лежа на спине.
Серебристый поток уходил – из наших тел, из наших скафандров. Он вытекал хромовыми ручейками, оставляя скафандры сухими и неповрежденными. Мы лежали, как опрокинутые черепахи, что-то вроде нормальной земной гравитации прижимало нас к полу. С огромным трудом я сел, потом встал, борясь с весом рюкзака, тянущим меня вниз. Скафандр больше не надувался: значит, мы находились в герметизированном месте.
Я огляделся по сторонам, делая нормальные, ровные вдохи.
Мы с Галиной попали в огромную, стального цвета комнату с жаброобразными стоками в боковых стенах. Жидкость утекала в стоки, обнажая черный, слабо мерцающий пол из чего-то, похожего на полированный мрамор. Серо-голубой свет лился сквозь шестиугольные решетки в сводчатом потолке. Рисковать, выясняя, годится ли воздух для дыхания, я не собирался. Я проверил внешний слой гермошлема на наличие дыр и царапин, но он, похоже, совершенно не пострадал.
– Галина! – позвал я. – Ты меня слышишь?
– Отлично слышу, Дмитрий.
Ее голос доносился и из шлемной радиостанции, и через стекло, глуховато, но внятно.
– Этот поток… По-моему, скафандры он не повредил.
– Воздух у нас еще есть?
– Согласно датчикам, на шесть часов.
– Как ты себя чувствуешь?
– Будто меня продраили изнутри с каустической содой. А в остальном нормально. Голова ясная, как после долгого сна. Пожалуй, я сейчас бодрее, чем до выхода из «Союза».
– Вот и у меня те же ощущения. По-твоему, где мы?
– В сердце Матрешки, где же еще? Она не просто так нас сюда затянула. Может, хочет получить доступ к чужеродным объектам, которые засекла, а потом решит, переработать их или утилизировать.
– Да, наверное, так. Но почему Матрешка нас не уничтожила? Наверняка поняла, что мы живые существа. Живые и разумные.
– Дмитрий, ты неисправимый оптимист.
– Здесь что-то происходит. Смотри!
Основание стены проре́зала полоса света. Полоса тянулась вверх, словно там поднималась цельная дверь. В растущую щель пробивался тот же серо-голубой свет, что лил сквозь потолочные решетки. Мы оба напряглись и, ожидая, что нас сейчас раздавят насмерть, повернулись лицом к своей участи.
За брешью оказалось нечто вроде коридора, плавно изгибавшегося вниз, поэтому мы видели не конец, а только усиливавшийся серебристый свет. Вогнутые стены тянулись к узкому хребту потолка. Их покрывал плотный, искусно вырезанный узор, подсвеченный серо-голубым.
– Наверное, мы должны туда пойти, – шепнула Галина, не отваживаясь говорить громче.
И мы пошли; в автономных скафандрах шаги получались медленными и неловкими. Через дверь – в коридор, вниз по наклонному пандусу пола. Удерживать равновесие почему-то было все так же легко. Даже не чувствовался растущий наклон поверхности. Я посмотрел на Галину: она двигалась в вертикальном положении, под прямым углом к полу. Я замер, чтобы оглянуться, но комната, в которой мы очнулись, уже исчезла из вида – дверь медленно опускалась.
– Звук слышишь? – спросила Галина.
У меня на языке вертелся тот же вопрос. Пыхтящие циркуляторы в скафандрах очень мешали, но я улавливал низкий гул – вроде басовой ноты органа. Исходил он отовсюду, из самой материи Матрешки. Несколько секунд звучала одна нота, потом тональность менялась. Пока мы двигались по коридору, последовательность нот повторялась с небольшими вариациями. Мелодию, если она присутствовала, я пока сложить не мог: звуки были слишком глухими и растянутыми. При этом они не казались случайным аккомпанементом некоего механического процесса.
– Это музыка, – проговорил я. – Замедленная до невозможного, но музыка.
– Дмитрий, посмотри на стены!
Поразительно. Стены покрывал завораживающе сложный узор, в котором я разобраться не мог. Узор был объемным и кое-где выступал на несколько сантиметров. Я почувствовал странное желание коснуться стены, пальцы словно магнитом притягивало.
Я только ощутил притяжение, а Галина, шедшая слева, уже вела по стене левой рукой. Раз – и она отдернула обтянутые перчаткой пальцы, охнув не то от боли, не то от изумления, не то от детского восторга.
– В чем дело? – спросил я.
– Просто… Дмитрий, у меня просто слов нет. Там… там все.
– В каком смысле, все?
– Все пыталось проникнуть мне в голову. Все сразу. Словно в сознание загружается целая вселенная. Неприятно не было. Просто… немного слишком.
Я потянулся к стене.
– Осторожно, Дмитрий!
Я коснулся узора. Знание, чистое, радужно-переливистое, сильно разветвленное и хрупкое, как цветок, пропитанный жидким азотом, хлынуло мне в голову. Мозговая коробка затрещала от натуги. Я отпрянул от стены, так же как Галина. Вряд ли прикосновение длилось больше секунды, но поток информации, обрушившийся на меня, звенел, как отголоски перезвона Господней колокольни.
Окно понимания распахнулось и захлопнулось наглухо. Голова шла кругом от того, что я в нем увидел. Теперь я знал о Матрешке больше любого живого существа, за исключением разве что Галины.
– Она из будущего, – пролепетал я.
– Я тоже это поняла.
– Ее направили сюда… Ее направили сюда, чтобы передать нам послание.
Эти факты казались непреложными, но где взять контекст? Кто отправил Матрешку? Из какого будущего? Что за послание она принесла? Как сюда попала?