В неизвестности я оставаться не мог. Часть правды мне открылась, значит нужно выяснить остальное.
Я снова коснулся стены рукой. На этот раз ощущения были острее, но я справился с инстинктивным желанием отстраниться и отрешиться. Радужный поток ошеломлял. В голове не хватало места, а информация все прибывала и прибывала. Знания закачивались в меня, остывали, наслаивались, как камни в горах. Голова теперь казалась огромным валуном, который водрузили мне на плечи. Я засмеялся: а как еще реагировать? Вопить от страха? Поток не иссякал – напротив, набирал силу.
Уяснил я следующее.
Матрешка – сложная конструкция, созданная с простой целью. Слоистая структура возникла по необходимости: только так Матрешка могла выполнить свою миссию. Каждый из слоев, по сути, являлся либо броней, либо средством маскировки, либо ключом доступа. Сформировались слои естественным образом, чтобы провести Матрешку через мясорубку космической машины времени, которая старше Земли. Создали ее инопланетные разумы, а их потомки постепенно усовершенствовали. Эта машина совершеннее Матрешки настолько, насколько Матрешка совершеннее «Союза».
Более миллиарда лет машина времени пребывала в спящем состоянии, а потом на нее случайно наткнулось человечество, точнее, то, чем оно стало.
Разобраться в машине удалось не сразу.
В ее гудящей, кружащейся сердцевине скрывались нейтронные звезды. С начала нашей эры было известно, что достаточно длинный, плотный, быстро вращающийся цилиндр обладает способностью сворачивать пространство-время вокруг себя до тех пор, пока не образуется тоннель в прошлое. Такой тоннель – математическая траектория в космосе, вроде орбиты – дает возможность переправить сигнал или объект в любой момент прошлого, но только если он не предшествует созданию машины.
Создать такую машину – задача архисложная.
Одна нейтронная звезда обеспечила бы требуемую скорость вращения и плотность, но ей не хватило бы осевой длины. Чтобы решить эту проблему, создатели машины имитировали цилиндр, сведя четыреста сорок одну нейтронную звезду воедино, так, что они почти соприкасались – вроде бусин на нитке. Разомкнутая цепь распалась бы под собственным чудовищным тяготением, поэтому ее изогнули, соединив концы. Вся конструкция вращалась достаточно быстро, не позволяя нейтронным звездам падать вовнутрь. Полноценного цилиндра не было, но в определенном ракурсе – для фотона или космического корабля, оказавшегося рядом со звездными бусами, – конструкция выглядела как цилиндр.
Немало времени ушло на изучение самой машины, а на создание корабля, способного ее перевезти, – еще больше. Матрешка стала последним крупным детищем угасающей цивилизации.
Матрешку запустили в дочеловеческое прошлое нашей Галактики. Обращенный во времени полет, фильтры и барьеры, установленные для предотвращения нецелевого использования древней техники, возврат в нормальный временной поток привели к потере одиннадцати дополнительных слоев оболочки. Мы увидели только потрепанный остов конструкции, которая прежде была еще больше.
Но Матрешка выдержала. Матрешка прорвалась – даже после запуска на миллионы лет мимо целевой эры. Впрочем, такая погрешность допускалась. Улететь в далекое прошлое, а потом ползти вперед проще, чем стремиться в конкретную, более позднюю эпоху. В Слоях 1 и 2 у Матрешки были устройства для управления кротовинами, и она появилась из ближайшего к цели отверстия, чтобы пройти последний этап пути.
Из какого будущего явилась Матрешка? Сто лет после нас? Тысяча? Пять тысяч? Я сказать не мог. В меня загрузили ответы на любые вопросы, только разобраться во всем с ходу не получалось. Зато я чувствовал нить, связывающую Матрешкину эру с нашей. В будущем о нас знали немало.
Достаточно, чтобы понять: мы избрали неверный путь.
Я отдернул руку от стены. Страшно хотелось вернуть ее обратно, но больше информации мне за один раз не впитать.
– Дмитрий!
– Я здесь.
– Я уже подумала, что тебе конец.
Я повернулся к спутнице. На фоне необъятности увиденного, по космическим масштабам истории, в которую я заглянул, Галина казалась эфемерной, как бумажная фигурка. Воплощение слабости, всего лишь человек, застрявший в сиюминутном, как пылинка на конвейерной ленте. Размерность ощущений восстановилась не сразу – лишь позже я осознал, что, вопреки всему показанному Матрешкой, сам не изменился.
– Ее прислали сюда ради нас, – произнес я. Слова вырвались залпом, но каждый слог при этом отнимал море времени и сил. – Чтобы показать, как сильно мы ошибались. Здесь, в этих стенах, целая вселенная истории. Здесь горы, бездны информации.
– Тебе нужно отдышаться. Серебристая жидкость попала внутрь нас и каким-то образом подействовала, да? Перенастроила наши мозги, чтобы в них проникла Матрешка?
– Ну… возможно. Да, пожалуй, так.
– Дмитрий, успокойся. Нам нужно лететь обратно.
Я снова потянулся к стене. Информационный голод, потребность заполнить вакуум в голове нахлынули снова. Матрешка пока сообщила мне не все. С Дмитрием Ивановым она еще не закончила.
– Не надо, – проговорила Галина так твердо, что я замер. – Не сейчас. Давай сначала все осмотрим.
Я послушался. По середине коридора идти было легче. Но стены продолжали шептать, продолжали уговаривать меня, чтобы я коснулся их ладонью.
– Второй Союз… – начал я.
– Что с ним?
– Он падет. Лет через пятьдесят – шестьдесят. Ближе к концу века. Я видел это в истории. – Я остановился и нервно сглотнул. – Дорога, которой мы идем… Это неверный путь. Где-то между первым и вторым появлением Матрешки мы свернули не туда. Когда мы поймем это, когда Союз падет, будет слишком поздно. Не только для России, но и для всей Земли, для всего человечества.
– Матрешка пришла из будущего. Это почувствовала даже я при мимолетном касании. Но если ее отправили мы, значит все не так плохо.
– Это неправильное будущее, – настаивал я. – Матрешка фактически последнее детище человечества. Люди избрали неверный путь, обрекли себя на неудачу с самого начала. Мы отвернулись от космоса, а это ошибка. Между тем временем и нашим – только тьма, она застанет нас врасплох.
Мы продолжали идти вниз по дуге коридора, навстречу серебристо-синему сиянию.
– Второй Союз – единственная держава, которая еще совершает полеты в космос. Можно сказать, только нашими усилиями свеча еще горит.
– Этого мало. Раз другие страны свернули исследования, просто держаться на прежнем уровне недостаточно. Раз свеча горит только нашими усилиями, она скоро погаснет.
– Не понимаю, что могут изменить сиюминутные решения, тем более в далеком будущем.
– Очевидно, многое, иначе наши потомки не прилагали бы столько усилий. Мы ведь оба понимаем, что незначительные изменения начальных условий способны повлиять на хаотическую систему совершенно непредсказуемым образом. А что есть история, если не хаотическая система?
– Дмитрий, Второму Союзу не понравится, если его назовут ошибкой истории.
У меня пересохло в горле.
– Матрешкино послание власти игнорировать не смогут. Только не сейчас.
– Я не стала бы говорить так уверенно. Кстати, знаешь что?
– Что?
– Если эта штуковина из будущего, из нашего будущего, то, возможно, она из России. Или предназначена для россиян. А значит, Неша Петрова, скорее всего, не ошибалась.
– Ей должны сообщить.
– Ага, только об этом власти и думают, после того как столько лет унижали и оскорбляли ее. – Галина притихла, а потом добавила: – Похоже, они с самого начала знали, да?
– Знать они не могли.
– Но имели достаточно сведений, чтобы желать провала ее гипотезе. Послание из будущего, адресованное нам? Что нам стоит слышать от потомков, кроме нескончаемой благодарности?
– Каждое наше слово фиксируется магнитофонами в скафандрах. Фиксируется, сжимается, сохраняется для отправки на «Союз», потом на «Терешкову», потом на Байконур.
– В данный момент, товарищ, мало что волнует меня меньше партийного говнюка, который меня подслушивает.
Я улыбнулся, потому что чувствовал то же самое.
Через шестьдесят лет Второй Союз рассыплется. История, которую в меня закачали, доказывала, что предотвратить это невозможно. Ускорить процесс реально – наверное, с прибытием Матрешки так и получится, – а предотвратить невозможно. Пусть хоть распинают нас, ничто не изменится.
Это хоть немного, но утешало.
Коридор расширился, узорные стены расступились, и вот мы попали в зал размером с церковный неф. Зал был круглым, метров сто в диаметре, со сводчатым потолком. Других входов, кроме как из коридора, я не видел. Пол украшал зубчатый орнамент – от центра расходились тонкие как лезвия куски черного и белого мрамора.
Музыка звучала все быстрее и пронзительнее. Мелодия – если она присутствовала – уже почти улавливалась. Перед моим мысленным взором встал зимний пейзаж под белыми небесами.
– Ну вот, мы у цели, – проговорила Галина. – После стольких испытаний попали в пустой зал.
Она неуверенно шагнула к центру зала и остановилась.
– Погоди! – сказал я.
В зале что-то творилось.
Черные и белые куски незаметно отодвигались к границе пола, а в центре образовывалась черная звездообразная брешь. Происходило все беззвучно, ужасающе медленно. Галина отступила назад, и мы оказались рядом. Когда звезда расширилась метров до десяти – двенадцати, пол перестал меняться. Из звезды что-то проступило, плавно, тихо, – постамент с фигурой, лежащей лицом к сводчатому потолку. Рядом с постаментом, заиндевелым от холода, темнел плотный клубок трубок и скрученные аппаратные внутренности. Мы с Галиной наблюдали молча, на первый шаг ни она, ни я не решались. У меня звенело в ушах – в головную боль это пока не переросло, но грозило перерасти.
Пол начал принимать прежний вид, зазубренные осколки вокруг постамента вставали на свои места. Теперь нас и лежащего разделяла цельная поверхность. Мы с Галиной глянули друг на друга из-под щитков гермошлемов и медленным, ритмичным шагом двинулись к центру зала. Наклонный постамент возвышался на два метра от пола, так что лежащий оказался над нашими макушками. С момента своего появления из-под пола он не шевельнулся и не подал признаков жизни.