– А как же межконтинентальное сообщение?
– У нас его нет.
– Не в таком мире рассчитывал я проснуться! – сообщил Гонт, перекрикивая рев над головой.
Да Сильва обернулся и указал на гарнитуру, висящую на спинке кресла. Гонт надел ее и пристроил микрофон перед губами.
– Я сказал, что не в таком мире рассчитывал проснуться.
– Понял, – кивнул Да Сильва. – Еще в первый раз.
Лопасти разогнались до взлетной скорости. Клаузен подняла вертолет, площадка двинулась вниз. Машина некоторое время летела опустив нос, пока не миновала границу крыши. Стена здания за окном рванулась вверх, и Гонта слегка замутило из-за быстрого спуска. Оказалось, что это не здание – по крайней мере, не такое, каким он его представлял. Вертолетная площадка располагалась на крыше прямоугольного сооружения размером с большой офисный квартал, опутанного мостиками и лестницами, ощетинившегося кранами, воздуховодами и какими-то непонятными выступами. Громадина поднималась из моря на четырех мощных опорах, в расширяющиеся основания которых без устали били волны. Это была нефтяная платформа или что-то перерабатывающее – во всяком случае, нечто явно промышленного назначения.
Вышка, с которой взлетел вертолет, была лишь одной из многих на огромном поле, простиравшемся до смазанного дождем угрюмо-серого горизонта. Гонт увидел десятки подобных сооружений. И догадывался, что у горизонта они не заканчиваются.
– Для чего это все? Я знаю, что не для добычи нефти. Ее не могло остаться столько, чтобы окупить бурение в таких масштабах. Запасы уже приближались к истощению, когда я уснул.
– Спальни, – объяснил Да Сильва. – На каждой платформе порядка десяти тысяч спящих. А в море – потому что для электроснабжения мы используем ЭТГ – энергию температурного градиента морской воды, возникающую за счет разницы температур на поверхности и в глубине океана. Так намного дешевле, не надо тянуть кабели на материк.
– И теперь мы за это расплачиваемся, – сказала Клаузен.
– Если бы мы обосновались на материке, то вместо морских драконов они послали бы сухопутных. Они просто приспосабливаются к нашим действиям, – прагматично возразил Да Сильва.
Вертолет мчался над бурлящей маслянистой водой.
– Это действительно Патагония? – спросил Гонт.
– Прибрежный сектор Патагонии, – пояснил Да Сильва. – Пятнадцатый подсектор. Здесь мы и несем вахту. Нас около двухсот человек, под нашим присмотром около ста вышек. Этим все сказано.
Гонт проделал мысленные расчеты, затем пересчитал еще раз, не поверив услышанному:
– Это же миллион спящих.
– И десять миллионов во всем Патагонском секторе, – добавила Клаузен. – Тебя это удивляет, Гонт? Мол, как десять миллионов человек смогли получить то же, что давным-давно получила твоя драгоценная горстка избранных!
– Пожалуй, нет, – решил Гонт. – Со временем стоимость процесса наверняка снизилась и стала доступной для людей просто богатых, а не сверхбогатых. Но она никогда бы не стала доступной для масс. Десять миллионов – еще куда ни шло, но сотни миллионов? Вы уж извините, но экономически такое невозможно.
– Тогда хорошо, что у нас нет никакой экономики, – ухмыльнулся Да Сильва.
– Патагония – лишь малая часть целого, – пояснила Клаузен. – Есть еще двести секторов, таких же больших, как этот. А это два миллиарда спящих.
Гонт покачал головой:
– Где-то тут ошибка. Когда я ложился в спячку, на планете жило восемь миллиардов человек и население сокращалось! Вот только не говорите, что четверть мира сейчас спит!
– Может, тебе легче будет поверить, если я скажу, что нынешнее население Земли как раз и составляют те самые два миллиарда, – проговорила Клаузен. – И почти все они спят. Бодрствует горстка – присматривает за спящими, платформами и ЭТГ-станциями.
– Четыреста тысяч бодрствующих, – уточнил Да Сильва. – Но по жизни ощущение такое, что нас намного меньше, ведь мы почти безвылазно живем в своих секторах.
– Знаешь, в чем настоящая ирония судьбы? – спросила Клаузен. – Теперь мы можем называть себя избранными. Те, кто не спит.
– Но тогда получается, что заниматься чем-то реальным просто некому, – сделал вывод Гонт. – Какой смысл всем дожидаться бессмертия, если никто из бодрствующих не работает?
Клаузен обернулась, и выражение ее лица красноречиво сказало все, что она думает о его интеллекте.
– Мы работаем. Но не ради бессмертия. Ради выживания. Так мы вносим свой вклад в войну.
– Какую еще войну?
– В ту, что идет вокруг нас. В ту, которую помог начать ты.
Они приземлились на другой вышке, одной из пяти, стоявших настолько близко друг к другу, что их соединили кабелями и мостиками. Море все еще волновалось, в бетонные опоры вышек били огромные волны. Гонт напряженно всматривался в окна, шарил взглядом по палубам, но нигде не замечал человеческой деятельности. Он вспоминал слова Клаузен и Да Сильвы, пытаясь угадать причину, побудившую их лгать, так долго и упорно скрывать от него правду о мире, в котором он проснулся. Возможно, это такое массовое развлечение: спящих вроде него будят и устраивают им эмоциональную встряску, показывая худший из возможных сценариев. Несчастных доводят до отчаяния и нервного срыва, а потом поднимают серый занавес и – о чудо! – оказывается, что жизнь в XXIII веке безоблачная, что и впрямь построена вожделенная утопия. Впрочем, подобное казалось маловероятным.
И все же… что это за война, которая потребовала уложить в спячку миллиарды людей? И почему обслуживающий персонал, эти четыреста тысяч бодрствующих, настолько малочислен? Ясно, что вышки во многом автоматизированы, но тем не менее Гонта разбудили только потому, что в Патагонском секторе кто-то умер. Почему бы сразу не разбудить больше людей, чтобы система имела резерв на случай потерь?
Когда вертолет благополучно опустился на площадку другой вышки, Клаузен и Да Сильва велели Гонту следовать за ними в ее недра. Эта махина почти не отличалась от той, где разбудили Гонта, только здесь почти не было людей, вместо них сновали ремонтные роботы. Гонт сразу понял: эти примитивные машины ненамного умнее автоматических мойщиков окон. Неужели того стоили годы жизни, которые он отдал мечте об искусственном интеллекте?
– Нам надо кое о чем договориться раз и навсегда, – заявил Гонт, когда они шагали среди гудящих механизмов внутри вышки. – Я никакой войны не начинал. Вы не на того пальцем указываете.
– Думаешь, мы перепутали досье? – спросила Клаузен. – А откуда тогда узнали, что ты работал над мыслящими машинами?
– Значит, вы зашли не с того конца. Я не имею никакого отношения к войнам или военным.
– Мы в курсе, чем ты занимался. Потратил много лет на создание самого настоящего искусственного интеллекта, способного выдержать тест Тьюринга. Пытался сделать мыслящую машину.
– Да, только этот путь оказался тупиковым.
– Но все же он привел к некоторым полезным побочным результатам, разве не так? – продолжала Клаузен. – Ты решил сложную проблему языка. Твои устройства не просто распознавали речь, а могли понимать ее на уровне, недостижимом для любой компьютерной системы. Метафоры, сравнения, сарказм, умолчание, даже подтекст. Конечно, результат имел разнообразные сферы применения в гражданской жизни, но свои миллиарды ты заработал не на этом. – Женщина бросила на Гонта жесткий взгляд.
– Я создал продукт. Я просто сделал его доступным для любого, кому он был по карману.
– Разумеется. К сожалению, твой продукт оказался идеальным инструментом для массовой слежки, и им воспользовались все деспотические правительства, оставшиеся на планете. Любому тоталитарному государству не терпелось его заполучить. И ты не испытывал никаких угрызений совести, продавая его, не так ли?
Из подсознания Гонта всплыл хорошо отрепетированный аргумент:
– Ни одно средство коммуникации в истории не было односторонним лезвием.
– И это тебя оправдывает? – спросила Клаузен.
Да Сильва молчал все время, пока они шли по коридорам и лестницам.
– Я не жду от вас прощения за то, что сделал. Но обвинять меня в том, что я начал войну, говорить, что я несу какую-то ответственность за это… – он обвел рукой вокруг, – за это убожество…
– Ну, может, не ты один в этом виноват, – признала Клаузен. – Однако причастен несомненно. Ты и любой из тех, кто лелеял мечту об искусственном интеллекте. Вы подталкивали мир к краю пропасти, не думая о последствиях. Вы и понятия не имели о том, какого джинна выпускаете на волю.
– Повторяю, никого мы не выпустили. У нас ничего не получилось.
Они шли по подвесному мостику над огромным пустым пространством внутри вышки.
– Посмотри вниз, – предложил Да Сильва.
Гонту не хотелось этого делать – он никогда не дружил с высотой, и даже дренажные отверстия в мостике нервировали его, потому что казались слишком большими. Но все же он заставил себя посмотреть. Четыре стены кубической камеры оказались стеллажами, заставленными белыми ящиками размером с гроб, по тридцать рядов в высоту. Их опутывала сложная паутина из трубопроводов, мостиков, лесенок и дорожек. Гонт увидел, как робот, жужжа моторами, подкатил к ящику, извлек из его торца какой-то блок и двинулся дальше, к соседнему гробу.
– На случай, если ты решил, что мы тебе мозги пудрим, – все это настоящее, – сказала Клаузен.
Анабиозные камеры для первых избранных выглядели совершенно иначе. Подобно египетскому фараону, похороненному вместе с мирскими пожитками, Гонту потребовался целый склеп, и этот склеп был набит самым современным оборудованием для криоконсервации и мониторинга. Согласно контракту с фирмой, Гонт круглосуточно находился под наблюдением нескольких живых врачей. Одно только размещение тысячи избранных требовало здания размером с большой курортный отель, примерно с такого же масштаба энергоснабжением. Здесь же Гонт увидел анабиоз в промышленном масштабе, анабиоз максимально эффективный: люди упакованы в ящики и складированы как фабричные изделия, обслуживаемые сущим минимумом живых наблюдателей. В этой камере всего лишь тысяча спящих, но теперь нет никаких сомнений: такая технология позволяет при необходимости уложить миллиарды. Для этого требуется лишь достаточное количество платформ и роботов. При условии, что энергии хватает и у населения планеты нет необходимости заниматься чем-то еще, все это выполнимо.