– И это, по-твоему, война?
– Я все немного упростила.
– Но ты кое-что недоговариваешь. Наверняка недоговариваешь, ведь как иначе эта война стала бы нашей проблемой? Если машины сражаются между собой в каком-то абстрактном измерении, в области чистой математики, которой я даже представить не могу, то что это значит для нас?
– Очень многое. Если наши машины проиграют, мы тоже проиграем. Все очень просто. Те искины не потерпят угрозы еще одного вторжения из нашей области Сферы. И они обрушат на нас такое оружие, которое даст им гарантию, что вторжение никогда не повторится. Нас сотрут, удалят, выскребут из бытия. Все произойдет мгновенно, мы ничего не почувствуем. У нас даже не хватит времени осознать свое поражение.
– Тогда мы беспомощны. Мы никак не можем повлиять на нашу судьбу. Она в руках трансцендентальных машин.
– Лишь частично. Для этого искины и вернулись: не поведать об абсолютной природе реальности, а убедить нас действовать. Все, что мы видим вокруг, каждое событие, происходящее в том, что мы называем реальностью, имеет свой базис в Сфере, – она указала окурком, – вышка, волна, даже вон та чайка. Все это существует лишь благодаря неким вычислительным событиям, происходящим в Сфере. Но всему есть цена. Чем сложнее становится нечто, тем больше нагружает ту часть Сферы, в которой оно симулируется. Понимаешь, Сфера – не процессор с последовательной обработкой данных. Он очень сильно распределен, поэтому одна его часть может работать намного медленнее другой. Именно это и происходит с нашей частью. В твое время на планете жило восемь миллиардов человек. Восемь миллиардов разумов, каждый из которых был намного сложнее любого иного космического артефакта. Можешь вообразить, какое торможение мы создавали? Когда нашей части Сферы требовалось симулировать лишь камни, погоду и примитивные сознания животных, она работала примерно с такой же скоростью, как и любая другая. Но потом появились мы. Разум повысил вычислительную нагрузку на порядки. И вот уже нас не миллионы, а миллиарды. К тому времени, когда искины раскрыли нам глаза на истинное состояние дел, наша часть Сферы почти замерла.
– Но мы здесь ничего не заметили.
– Конечно не заметили. Восприятие потока времени оставалось абсолютно неизменным, даже когда вся наша Вселенная замедлялась почти до остановки. И пока наши искины не проникли в Сферу и не установили контакт с другими искинами, это не имело ни малейшего значения.
– А теперь имеет.
– Искины способны защищать нашу часть Сферы только в том случае, если их вычислительная скорость не уступает вражеской. Они должны отвечать на все военно-арифметические атаки быстро и эффективно, а также совершать контратаки. Но они не могут этого делать, если на них мертвым грузом висят восемь миллиардов разумов.
– Поэтому мы спим.
– Искины рассказали обо всем ключевым фигурам, людям, которым можно было доверить роль эффективных глашатаев и организаторов. Разумеется, на это ушло время. Поначалу искинам не доверяли. Но в конце концов они сумели доказать свою правоту.
– Как?
– В основном всяческими зловещими демонстрациями их контроля над местной реальностью. Находясь внутри Сферы, искины могли воздействовать на вычислительные процессы – те, которые создают прямые и измеримые эффекты здесь, в базовой реальности. Они творили видения. Фигуры в небе. То, что заставляло весь мир задуматься. Разные необъяснимые явления.
– Вроде драконов в море. Чудовища, которые появляются неизвестно откуда, а потом снова исчезают.
– Это более чистая форма, но принцип тот же. Вторжение из Сферы в базовую реальность. Фантазмы. Они недостаточно стабильны, чтобы существовать здесь вечно, но способны продержаться достаточно долго, чтобы причинить вред.
Гонт кивнул. Некоторые фрагменты головоломки наконец-то встали на места.
– Значит, это проделывает враг. Первоначальные искины, те самые, что уже находились в Сфере.
– Нет. Боюсь, все не так просто.
– Я и не думал, что будет просто.
– Благодаря программе снижения численности населения осталось два миллиарда спящих, о которых заботится лишь горстка бодрствующих. Но для искинов и этого недостаточно. Пусть нас, смотрителей, лишь двести тысяч, мы все равно создаем ощутимое торможение, зато два миллиарда спящих никак не воздействуют на Сферу. Поэтому некоторые искины считают, что совершенно не обязаны защищать наше существование. Ради самосохранения они предпочли бы совсем избавить Землю от разумной жизни. Вот почему они посылают драконов: уничтожить спящих, а в конце концов и нас. Настоящий враг пока не может до нас добраться – будь у него такая возможность, он бы протолкнул сюда что-нибудь намного хуже драконов. Так что бо́льшая часть влияющих на нас последствий войны – результат борьбы мнений у наших искинов.
– Значит, некоторые вещи не меняются. Это просто еще одна война с разделительной линией между союзниками.
– По крайней мере, некоторые искины на нашей стороне. Но теперь ты понимаешь, почему мы не можем разбудить больше людей, превысить абсолютный минимум? Каждый бодрствующий разум увеличивает нагрузку на Сферу. И если мы увеличим ее сверх какого-то предела, искины не удержат оборону. И тогда настоящий враг в мгновение ока сметет нашу реальность.
– Значит, все это способно исчезнуть, – подытожил Гонт. – В любой момент. И каждая наша мысль может оказаться последней.
– Зато мы хотя бы мыслим, – заметила Неро. – Потому что не спим. – Она указала сигаретой на обтекаемый черный силуэт, рассекающий волны в паре сотен метров от вышки. – Смотри, дельфины. Любишь дельфинов, Гонт?
– Кто же их не любит!
Работа, как он и предвидел, оказалась не очень обременительной. Никто не ожидал, что он сразу приступит к выявлению неисправностей, поэтому он лишь выполнял составленный Неро график ремонтов: пойти к такому-то роботу, выполнить такие-то действия. Все просто: ремонт без отключения робота или доставки его в мастерскую для разборки. Обычно от Гонта требовалось лишь снять панель, отсоединить пару разъемов и заменить деталь. Зачастую самой трудной операцией было как раз снятие панели – инструменты плохо справлялись с заржавевшими креплениями. Толстые перчатки защищали руки от острого металла и холодного ветра, но они же делали пальцы слишком неуклюжими, поэтому в конце концов он стал работать голыми руками. К концу девятичасовой смены покрытые ссадинами и царапинами пальцы так дрожали, что он едва держался за перила, возвращаясь в тепло помещений. Болела спина – он часто наклонялся, когда снимал панели, к тому же приходилось таскать громоздкие детали. Колени ныли из-за многочисленных подъемов и спусков по лестницам. Роботов, нуждающихся в проверке, было много, и почти всякий раз оказывалось, что он не прихватил нужный инструмент или деталь, и приходилось возвращаться на склад, рыться в ящиках с покрытыми смазкой запчастями, заполнять бумаги.
В свой первый рабочий день он не успел сделать запланированное количество ремонтов, что лишь увеличило его норму на следующий день. К концу первой недели отстал от графика почти на день и настолько вымотался, что сил хватило лишь добрести до столовой и жадно съесть что-то, приготовленное из водорослей. Он ожидал, что Неро будет разочарована его неповоротливостью, но она, проверив результаты, не стала упрекать.
– Начинать всегда тяжело, – сказала она. – Но скоро ты приноровишься и будешь брать нужные инструменты и запчасти, даже не задумываясь.
– И как скоро?
– Через недели. Или месяцы. У каждого свой срок. Потом, конечно, загрузим тебя более сложной работой. Диагностика, перемотка моторов, ремонт печатных плат. Ты знаком с паяльником, Гонт?
– Нет.
– Ну, раз ты сделал состояние на проводах и металле, то не побоишься испачкать руки, верно?
Гонт продемонстрировал ей потрескавшиеся ногти, ссадины, царапины и въевшуюся в пальцы грязь. Ему с трудом верилось, что это его руки. К тому же у него появились незнакомые прежде боли в предплечьях: мышцы постоянно напрягались от подъема и спуска по лестницам.
– Уже не побоялся, – сказал он.
– Ты справишься, Гонт. Если захочешь.
– А куда деваться? Менять решение поздно.
– Согласна. Да и какой смысл его менять? Все лучше, чем возвращаться в ящик.
Прошла неделя, затем вторая, и жизнь начала меняться. Это происходило незаметно, исподволь. Однажды он устроился с подносом за пустым столиком и неторопливо приступил к еде, и к нему подсели двое. Они ни слова не сказали, но все равно это был добрый знак: люди перестали чураться Гонта. Неделю спустя он рискнул сесть за уже занятый стол, и никто не возразил. Немного подождав, он даже представился и в ответ услышал имена нескольких смотрителей. Они не пригласили его в свой круг, не поприветствовали как одного из своих, но начало было положено. Через день или два крупный мужчина с кустистой черной бородой даже обратился к нему:
– Говорят, ты завалился спать одним из первых, Гонт?
– Правильно говорят.
– Должно быть, хреново тебе приспосабливаться ко всему этому.
– Еще как!
– Я даже удивился, что ты до сих пор не сиганул в море.
– И не лишился роскоши человеческого общения?
Бородач не рассмеялся, но все же едва заметно улыбнулся. Гонт так и не понял: то ли собеседник оценил шутку, то ли его позабавила неприспособленность новичка, но это было хоть какой-то человеческой реакцией.
Обычно Гонт слишком уставал, чтобы думать, но по вечерам здесь были доступны всевозможные развлечения. Имелась большая библиотека из отсыревших и пожелтевших книг в мягких обложках – хватило бы на несколько лет усердного чтения. А также музыкальные записи и фильмы для тех, кого они интересовали. Были игры, спортивные снаряды, музыкальные инструменты, да и возможность для неторопливых дискуссий и дружеского трепа. В небольших количествах был доступен и алкоголь или некий его эквивалент. Если же кому-то хотелось уединиться, то возможностей для этого хватало с лихвой. А в довершение всего тут практиковались дежурства – или наряды, по армейской аналогии: люди работали на кухнях и в лазаретах, уже выполнив обычную дневную работу.