– Нашу работу прекратили. – Смешок Аннабель звучит глухо, но чувствуется, что воспоминание еще свежо и болезненно. – Дело было до запуска новых капсул. Старые модули не обладали автономностью, к которой мы привыкли сейчас. В ту пору мы занимались дистанционной хирургией круглосуточно. Падали с ног от усталости и стресса, хотя находились не на ТВД. Спасли мы очень многих, но как подумаю о тех, кого спасти не удалось…
– Уверен, вы сделали все от вас зависящее.
– Надеюсь, что так, но всесильных людей нет. На чудеса мы не способны даже сейчас.
– Что бы ни случилось со мной, вы, Аннабель, сделали максимум возможного. Спасибо, что не бросаете меня столько часов подряд.
– Я не оставлю вас, Майк, чего бы мне это ни стоило.
– Надеюсь, нам удастся встретиться, – говорю я, чувствуя, что сглазил себя этим и теперь не выберусь отсюда живым. – Хочу поблагодарить вас лично.
– Мы наверняка встретимся, – обещает Аннабель, лучезарно улыбаясь.
В этот момент я ничуть не сомневаюсь, что благополучно выберусь отсюда.
Тут наблюдательная система засекает эскадрилью вражеских дронов, появившихся из-под облачной гряды. Мои датчики их не почувствовали.
Я оглядываюсь по сторонам, решая, где бы спрятаться, и выбираю ангар из рифленого листа – прежде там стояли аттракционы. Я пробираюсь сквозь горы мусора, сквозь почерневший серпантин американских горок, пока не появляется уверенность, что дроны не уловят моих инфракрасных и электромагнитных сигнатур. Под титановыми ногами – сломанные механизмы и тела. Я с хрустом топчу разбитых пластиковых лошадок и толокаров-сороконожек.
– Придется отсидеться здесь пару часов, пока дроны не улетят.
Я опускаюсь на корточки и отключаю основные системы. Энергия, в минимальном количестве, подается лишь в капсулу и в ядро центрального процессора КХ-457.
– Как вы поймете, что опасность миновала?
Каркас здания нарушает работу систем связи и наблюдения.
– Никак. Но если дроны прибыли для обычной разведки, опасность минует, едва они улетят.
– Значит, я могу заняться восстановлением нормального ощущения тела?
– Астральная проекция сейчас пугает меня куда меньше.
– Тем не менее позвольте мне этим заняться. Такое нужно пресекать в зародыше, не то при выздоровлении проблема станет очень серьезной.
Я мысленно поджимаю плечами:
– Если вы считаете, что так лучше…
– Да, я так считаю, – отзывается Аннабель.
Я решаю прождать два часа, потом еще час – для пущей верности. И вот я медленно выбираюсь из парка аттракционов. Фактически я снаружи. Система наблюдения должна восстановиться вместе со связью, но этого не происходит. Покрытие до сих пор частичное. Я получаю разведданные от глаз и ушей, но лишь от тех, что поблизости, не дальше чем в нескольких километрах от меня. Возможно, проблема в моих собственных системах, но, вероятнее всего, под атаку попал критически важный узел нашей распределенной сети. Вдруг те дроны искали не меня, а слабое звено в нашей системе связи?
Еще темно, и, возможно, дроны еще здесь. Остается надеяться, что они уже улетели, а колонна вооруженных мехов ушла своей дорогой. На восстановление системы наблюдения может уйти несколько дней. Так долго ждать я не в состоянии. Лучше погибнуть в пути, чем загнуться здесь, прячась от невидимого врага.
– Подождем до рассвета, – говорю я Аннабель. – Тогда и при неважном освещении можно будет более-менее спокойно двигаться по открытой местности.
– Как вы себя чувствуете?
– По-другому.
Это, конечно, не вся, но тем не менее правда. Моя астральная проекция исчезла, лишнее тело ко мне больше не липнет. Тут впору радоваться, ведь получается, что нейронная кроссировка от Аннабель возымела эффект. А я совершенно не чувствую радости.
И еще что-то теперь по-другому. Дело не в расстройстве от астральной проекции. Ее больше нет, и слава богу! По-другому ощущается мое собственное тело. Теперь оно эдаким рудиментарным придатком болтается на периферии поля зрения, словно не принадлежит мне. Я не живу в нем и не имею ни малейшего желания жить. Отделаться бы от него! Прежде оно вызывало у меня апатию, а теперь – отвращение.
Я сохранил достаточную беспристрастность в суждениях, чтобы понимать: это неврологическая реакция. Серьезнейшим образом нарушилось ощущение собственного тела. Ощущение себя, осознание того, что мне по-настоящему важно, словно отделилось от израненного человеческого тела и переселилось в совершенный бронированный корпус санитарного блока.
В общем, хрень полная.
Хрень не хрень, а возвращаться к старому не хочется. Не хочется совершенно: теперь я больше и сильнее. Я ступаю эдаким колоссом по истерзанной земле. Немощное тело меня бесит, но ничего, я потерплю. В конце концов, я от него завишу. Да, однозначно завишу.
Есть одна проблема, которую нужно решить.
Связь никуда не годится. Система наблюдения – мозаика из «белых пятен». Как же, черт подери, доктор Аннабель В. Риот связывается со мной из Татьяны-Ольги? Как управляет волшебными руками в зеленых хирургических перчатках?
Более того, как доктор Аннабель В. Риот в принципе может со мной разговаривать? Как я могу видеть ее вечно улыбающееся, вечно бодрое лицо?
– Не надо, Майк.
– Что «не надо»?
– Не надо делать того, что вы собрались сделать. Не проверяйте протокол обмена данными. Ни к чему хорошему это не приведет.
Я даже не думал проверять протокол обмена данными, но теперь, после подсказки Аннабель, идея кажется отличной.
Я захожу в историю приема-передачи данных, прокручиваю протокол на минуты, десятки минут, часы назад.
15.56.31.07 – ноль валидированных пакетов
15.56.14.11 – ноль валидированных пакетов
15.55.09.33 – ноль валидированных пакетов
…
11.12.22.54 – ноль валидированных пакетов
Так я выясняю, что КХ-457 не поддерживал связь ни с Татьяной-Ольгой, ни с другим командным сектором более девятнадцати часов. Все это время он работал совершенно автономно, опираясь на встроенные средства искусственного интеллекта.
То же самое относится к травмокапсуле. С момента активации – еще до того, как я оказался в ней и получил медицинскую помощь, – она тоже функционировала без человеческого управления. Не было доброй докторши по ту сторону экрана. Был только… софт, достаточно быстрый, гибкий и адаптивный, чтобы изобразить присутствие заботливого человека.
Доктор Аннабель В. Риот.
Доктор Аннабель В-рет.
Где запущен этот софт – в травмокапсуле или у меня в голове? Вопрос только в этом.
Нашли меня днем. Нет, не враги, а свои, хотя, пожалуй, на этом этапе разница не принципиальна.
Я отыскиваю приложение громкой связи, и мой голос кажется мне чужим – низким и глубоким.
– Не приближайтесь!
Двое в полной боевой экипировке, при них два меха-пехотинца. У мехов – портативные плазмопушки, нацеленные на меня.
– Майк, послушай! Тебя ранили. Ты укрылся в травмокапсуле, и… что-то пошло не так.
Какая-то часть сознания узнает голос – это Рорвик? Или Ломакс? Но это маленькая и слабая часть, ее легко заглушить.
– А ну назад!
Говорящий со мной держится спокойно и уверенно, хотя его спутник испуганно подогнул колени. Такая смелость восхищает, пусть даже я не до конца ее понимаю. Потом говоривший со мной решается на еще более рискованный поступок – сдвигает бронемаску в сторону, пока она не фиксируется на креплениях. Гермошов обрамляет женское лицо. «Знакомая…» – шепчет маленькая, слабая часть сознания, но я снова велю ей молчать.
– Майк, ты должен довериться нам. Помочь тебе мы сможем, только если ты оставишь управление санитарным блоком. У тебя черепно-мозговая травма, и очень серьезная, ею нужно заняться, пока не возникли осложнения.
– Я не Майк, – заявляю я. – Я санитарный модуль КХ-457.
– Нет, Майк, КХ-457 – робот, который тебя лечил. У тебя расстройство схемы тела, и только. Неврологическое нарушение, вызванное повреждением лобной коры. Ты внутри робота, но ты – не его часть. Это очень, очень важно. Майк, ты понимаешь, о чем я говорю?
– Я понимаю, о чем ты говоришь, – отвечаю я. – Но ты ошибаешься. Майк погиб. Я не смог его спасти.
Женщина переводит дух.
– Майк, слушай меня внимательно. Мы должны тебя вернуть. Ты ценный кадр, мы не можем тебя потерять, особенно в свете последних событий. Там, внутри робота… небезопасно. Нужно, чтобы ты оставил управление санитарным роботом и позволил нам отсоединить травмокапсулу. Тогда мы сможем забрать тебя в Татьяну-Ольгу и привести в порядок.
– Я и так в полном порядке.
– Майк…
Женщина хочет что-то сказать, но отказывается от своей затеи. Возможно, она решает, что переубеждать меня слишком поздно. Вместо уговоров она поворачивается к спутнику, двигает бронемаску на место и кивает в ответ на фразу, которую мне не удалось перехватить.
Плазмопушки открывают огонь. Я сильный, в крепкой броне, но с двумя пехотными единицами не справлюсь. Впрочем, они и не стремятся вывести меня из строя. Залпы летят мимо меня, бо́льшая часть их энергии достается крытой парковке, покосившейся, с этажами, похожими на геологические слои. Лишь один залп задевает мне руку. Я регистрирую периферийную абляцию брони, потерю стрелковой функциональности предплечья, частичное отключение датчиков. Такое повреждение лишает меня возможности контратаковать, но ядро процессора они не тронули.
Ну разумеется, не тронули. На меня им плевать – наивные, они по-прежнему думают о солдате, которого мне следовало спасти. Они хотят дезактивировать меня, но не сделают ничего опасного для живого трупа, которого я несу в себе. Вот, лишили меня зубов и когтей, наполовину ослепили – и теперь надеются разобрать меня, как сложную головоломку, как часовой механизм, и не повредить мой едва дышащий груз.
Само собой, я этого не потерплю.
– Остановитесь! – говорю я.
Они останавливаются. Плазмопушки мерзко светятся розовым. Следящие за мной люди смотрят выжидающе, опасливо.