– Ну, не знаю. – Разговоры на тему воды – это не мое. – Пойду-ка я Рэметю разыщу.
– Ты такая трудяга, – хвалит Бусуке.
Как будто у меня есть выбор.
Наш лагерь – сущий лабиринт из модульных домов и палаток, и поначалу мне ничего не стоило тут заплутать, но теперь найду дорогу хоть с завязанными глазами. Над жилищами плывет Луна, от жары по ней гуляет рябь. Полная Луна сулит самые худшие беды, говаривала моя мать. Но я не суеверна. Это ведь просто камень, на котором поселились люди.
Мои линзы тонируют Луну, выявляют на ней политические границы. Америка, Россия, Китай и Индия застолбили самые большие территории, но и Африке клочок достался, мне на радость. Я частенько показываю его дочке, намекая, что есть у нее шанс на будущее: «Этот лагерь – не вечная тюрьма, когда-нибудь ты отсюда выберешься. Отправишься на Луну и будешь там вершить великие дела».
Замечаю яркую звездочку. Это, должно быть, японская орбитальная энергостанция в процессе монтажа. Наслышана я о таких. Станции, когда достроят, переместят на высокие орбиты, чтобы они своими зеркалами ловили солнечный свет и поливали им Землю. Эта энергия пойдет на разные полезные дела: к примеру, можно выращивать вдоль морских берегов опресняющие водоросли. И тогда воды у нас будет хоть залейся.
Вот только я в жизни еще не видела ни одной энергостанции, и это меня беспокоит.
Забираю у Рэметю дочку. Юнис не в духе – проголодалась, изнервничалась. Пытаюсь ее отвлечь, но на Луну она смотреть не хочет. В ближайшем пункте питания еды нет, но мы ловим слушок, что она имеется в зеленом секторе. Ходить туда нам не положено, да только мы уже ходили, и никто вопросов не задавал. По пути Юнис расскажет, как провела день в школе, а я ей о своей работе расскажу, о бедолагах, мыкающихся на адриатическом побережье.
Позже, когда она уже спит, я иду в общественную палатку. Днем там яблоку негде упасть, а вечерами свободно, но сегодня народу почему-то полно.
Пробираюсь среди таких же, как я, беженцев, и вот передо мной похитительница воды. Ее держат на импровизированной койке, то есть на столе с матрасом, вокруг – миротворцы в белых халатах и санитары в зеленых комбинезонах. Присутствует и доктор, молодой ливанец. Большой начальник, судя по уверенным и властным повадкам. Но это ненадолго. Ветераны у нас сплошь нервные, издерганные.
Вижу трех «богомолов». Медицинские роботы субтильны, но все равно выглядят жутковато, очень уж много у них конечностей. Роботу полагается живой ассистент, чтобы управлял по вирт-связи, хотя эти сложные и дорогие машины способны оперировать и самостоятельно.
Легкими телесными женщина не отделалась, ее отдубасили до полусмерти. Один из медиков-людей меняет на капельнице мешок. Воровка лежит без сознания, голова повернута набок, не в мою сторону. На вид она не намного старше Юнис. Кожа вся в ожогах, разрывах и синяках.
– Голосовать будут, – сообщает подобравшаяся ко мне Бусуке.
– Ну а как же! Голосовать мы мастера. Был бы повод.
В печенках у меня сидит наша бурная микродемократия. Как будто мы героически взялись воспроизвести здесь в миниатюре великие институции, которые во всем мире накрылись медным тазом. Недели не проходит, чтобы не считались черные и белые шары.
– Не за жизнь или смерть, – объясняет Бусуке. – Мы не собираемся убивать эту женщину. Всего лишь откажем ей в дорогостоящем лечении.
– Это и есть убийство.
– Но почему врачи обязаны с ней возиться? Они что, другим больным не нужны? А лекарства?
– Если бы сразу ее прикончили, прямо там, где поймали, оказали бы всем нам услугу.
Да, это жестоко, но сейчас я на самом деле так думаю.
Утром на глаза попадается телевизор, установленный на штабеле коробок из-под медикаментов. На экране хитросплетение сияющих линий, бег блестящих чешуек к узловым точкам. Движение машин и людей в невесомости. Индиговый изгиб планеты, вид из околоземного пространства. Внизу из ночи выплывает Африка, над ней ни облачка. Хочется помахать самой себе.
Не сразу, а постепенно, урывками я узнаю, что на японской энергостанции случилась авария. В нее врезался индийский межорбитальный буксир, и теперь спешно принимаются меры по спасению монтажников. Там, конечно, в основном трудились роботы, но и людей набралось немало – десятки мужчин и женщин.
Позже нам сообщают, что из-за столкновения станция изменила свою ориентацию и зеркала теперь с Земли видны гораздо ярче.
А еще в новостях предупреждают о свирепых ветрах. Я бы солгала, сказав, что не жду от этой напасти ничего хорошего для себя.
Опускаюсь на корточки перед мудрым багровым глазом, вхожу в глобальное рабочее пространство – и застаю Пракаша совсем поплывшим. Замотался бедный, распределяя наряды. Решаюсь спросить, не найдется ли для меня дела на орбите.
– Да, помощь там нужна, – сообщает Пракаш. – Но напомни-ка мне, Соя, насчет твоего космического стажа. Сколько трудочасов с учетом временного лага и невесомости?
Это риторический вопрос, но я даю честный ответ:
– Опыта никакого. Ноль часов. Ты же знаешь.
– Ну а раз так?..
– Это же чрезвычайная ситуация. В Адриатике мой опыт никого не колыхал.
– Ну, ты сравнила! Орбитальные операции и волноотбойная стена – это в прямом смысле небо и земля. – Пракаш умолкает, ему сегодня явно не до меня. – Но без работы ты не останешься, – говорит он после паузы. – Мир из-за этой аварии не перевернулся.
Он предлагает наряды на выбор. Помощь в сборке робота-монтажника солнечных зеркал для проекта «Сарахан». Очистка корпуса китайского супертанкера от ракушек. Ручное управление тоннелепроходчиком под Бассовым проливом.
Я отвергаю эти оскорбительные предложения и соглашаюсь на работу низкооплачиваемую, но выигрышную для квалификации: пособить одному роботу с тонкой наладкой другого. Это стройплощадка в Антарктике, едва освещаемая в ночи натриевыми лампами и почти необитаемая. Мы переселимся в подобные места, когда они будут обустроены.
Ладно, какой ни есть, а заработок. И это главное.
Но прежде чем я успеваю хотя бы наполовину выполнить заказ, кое-что случается. Хлоп – и я уже не там, где была.
Абсолютно голая пустыня, ярко-белая под суровой чернильной мглой неба.
Я задаю вопрос, и не мысленно, а вслух. Может, кто-то где-то снизойдет до ответа.
– Где я?
Пытаюсь «оглядеться»… и поначалу ничего не происходит! Наконец совершенно неестественный ландшафт оживает и быстро обретает знакомые черты. Усыпанная крупными и мелкими камнями земля волнообразно простирается к безлесому горизонту. На неопределимом расстоянии возвышаются покатые холмы. Ни скал, ни живности, ни растительности. Что-то вроде забора протянулось от горизонта до горизонта. Других следов человеческой деятельности не видно.
И тут я замечаю тело.
До него рукой подать. И на нем космический скафандр.
Даю команду прекратить трекинг. И опять мое намерение выполняется не сразу.
Он – или она, отсюда не разглядеть, – лежит на спине, руки вытянуты вдоль туловища, ноги немного раздвинуты. В лицевом щитке шлема отражается небо. Этот человек просто брошен здесь, как испорченная кукла.
Снова гляжу на забор. На самом деле это металлический трубопровод, такой широкий, что в нем можно с легкостью ползти на четвереньках. Его удерживают над землей многочисленные А-образные опоры. Видны соединения труб. Мне стыдно оттого, что я поначалу приняла эту штуку за ограду.
Продвигаюсь вперед. Меня опережает моя тень; она изломанная, механическая. Где бы я ни находилась, уже ясно, что я огромна, как грузовик.
Склоняюсь над лежащим. Я не спец по скафандрам, но этот вроде в порядке. Шлем без единой трещины, пробоев и разрывов тоже не видно. Пульт на груди, соединенный шлангами и шлейфами с остальными средствами жизнеобеспечения, все еще светится. Правда, частично он светится красным.
– Пракаш, – говорю, надеясь, что он слушает, – мне бы тут помощь не помешала.
Но Пракаш не отвечает.
Протягиваю руки. Робот ощупывает своими конечностями скафандр. Управлять машиной теперь проще – я командую с учетом временного лага. Зря Пракаш раздул из этого проблему.
Просунув под тело руки, поднимаю его, как будто это мешок с зерном, а я – вилочный погрузчик. Со скафандра лавинами сыплется лунная пыль, создавая внизу четкий контур человеческой фигуры.
Человек в скафандре оживает. Он дергается, затем поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Ловлю в лицевом щитке собственное отражение: золотистый монстр из металла и пластика. И впрямь что-то вроде грузовика с многочисленными колесами и камерами и с установленными впереди манипуляторами.
Скафандр снова шевелится. Вскидывается правая рука, шарит по пульту на груди, жмет на кнопки толстыми пальцами перчатки. Огоньки меняют свой танец.
Человек обращается ко мне. И это не голос Пракаша.
– Ты меня нашел. – В одной фразе целый океан облегчения. – А ведь я уже думал, что умру здесь.
Говорит по-английски. Я знаю достаточно слов, чтобы улавливать смысл.
Сомневаюсь, что незнакомец может меня услышать, но все-таки спрашиваю:
– Кто ты? И что случилось?
Отклик получаю не сразу.
– Ты не Сига.
– Не знаю никакого Сиги. У тебя что, авария?
Ему нужно время, чтобы ответить.
– Да, авария. Поврежден скафандр. А ты кто?
– Никто. И я не знаю, почему мне дали эту работу. Ты как, можешь сам справиться?
– Скафандр в режиме энергосбережения. Жизнеобеспечение работает, но только если я не двигаюсь.
Вроде поняла. Когда человек активен, система расходует энергию интенсивнее.
– А сейчас? Ты что-то делал с пультом.
– Дал команду отключить аварийный маяк и выделить необходимую для связи энергию. Расход по-прежнему минимальный.
Я все еще держу незнакомца на руках, как ребенка.
– Ты меня принял за кого-то другого.
– Как, ты сказала, тебя зовут?
– Я не говорила. Соя. Соя Акинья. А тебя?
– Латтрелл. Майкл Латтрелл. Можешь увезти меня отсюда?