Megophrys, – думал Вячеслав Ильич, – так что, конечно, не стоит в подобных размышлениях слишком быстро соскальзывать в пучину духовности, оперируя в поисках истины образами Венеры и Диониса, Февронии и Петра, а лучше повнимательнее прислушаться к довольно циничным наставлениям святого Павла: «Кийждо имай жену свою во избежании блуда» или поразмышлять о самоубийстве Ромео (под влиянием опять же женщины), хотя даже и в этих случаях всеми этими занимательными историями глупо подменять настоящую причину всего происходящего с человеком репродуктивного возраста, разбираясь с ней в терминах поэзии (познание мира с помощью образов).
«Нет, – думал Вячеслав Ильич, – истина там, в самой глубине „завитка жизни“, в теле женщины, генерирующем чувства и посылающем импульсы мозгу для осознания так называемых любовных переживаний… Основной инстинкт!.. Вот что единственно достойно внимания!» – глотнув-таки пресной колы, решил Вячеслав Ильич, и доверившись автопилоту в себе, совершенно отключился от рулёжки.
Силу и характер действия основного инстинкта (ОИ) испытал и пронаблюдал Вячеслав Ильич на собственном опыте. И теперь вспоминал, как вдохновенно, жадно отдавалась жена даже не ему, мужу, а захвату этого ОИ в себе до того, как забеременеть, и как решительно избывала в себе животворную страсть после родов.
«Это охлаждение тоже не сродни ли откусыванию головы самцу в мире брюхоножек, – думал Вячеслав Ильич. – Только более цивилизованное, очеловеченное… Она оставляла меня разожжённым, разохотившимся, именно что потерявшим голову от желания и в этой жажде получавшим от неё лишь мокрой тряпочкой по растрескавшимся губам…»
…И хорошо, что он не срывался тогда под действием хмеля или какой-нибудь досады и не выпаливал ей в лицо, что не может обещать стопроцентной верности и намерен изредка навещать и бывших, и новых подружек – терять голову единственно для поддержания «огня нашей с тобой, Гелочка, любви»…
Хотя она и без этих слов внутренним чутьём была, кажется, оповещена о его склонности к полигамии и объясняла это невротической детской потребностью в любви, недополученной когда-то от матери…
«Несомненно, очередной порцией потери её интереса ко мне стали также и мои участившиеся выпивки, – думал Вячеслав Ильич. – И наконец я был решительно переведён в ранг сожителя, близкого родственника после ухода из лаборатории, вынудив её заняться шитьём на заказ и игрой на виртуальной бирже – для добычи пропитания в возмещение моих алкогольно-загульных трат. Короче говоря, постарев… А тут и Вита Анатольевна подоспела со своим феминистским буйством и опытом жизни без мужчин. И вмиг оказалась моя грешная головушка в пасти ещё и этой беспощадной брюхоножки…»
Кстати, и сын повзрослел.
«Наверное, – думал Вячеслав Ильич, – Тоха вдруг однажды увиделся ей мужчиной, достойным того, чтобы в какой-то степени восполнить потребность женской преданности, чистого служения вместо меня…»
5
Из салона подсунулась к плечу Вячеслава Ильича щетинистая голова вологодского забавника, даже тут, в кабине минивэна (вроде бы как за кулисами), не сбросившего с себя образа лохматого медведя-прародителя, разгорячённого игрой с дамами.
Нажимая на «р», скоморох прорычал:
– Четыр-ре гостевые избы!.. По вечер-р-ней росе поездка на сенокос!.. Танцы у р-реки!.. – таковы были планы на вечер в музейной деревне-гостинице.
Спавший на пассажирском сиденье Нарышкин вздрогнул и отшатнулся, не сразу поняв, с кем имеет дело, но уже заранее раздосадованный и готовый огрызаться.
Находящийся в захвате театрального действа вологодский забавник не уловил ожесточённости дублинского денди.
– Привед, медвед!
Нарышкин молчал, закипая, готовясь, ни больше ни меньше, наложить ладонь на нахальную короткошерстную морду и затолкнуть обратно в салон.
Ссору упредил Вячеслав Ильич.
– Приятно познакомиться! – сказал он этому представителю местного племени. Как изволите величать себя? Константин Борисович?… Не могли бы вы, Константин Борисович, в качестве проводника сесть в кабину, немножко мной поруководить после съезда с асфальта?
Машина остановилась.
Нарышкин пулей вылетел с тёплого местечка.
В кабину перебрался по-ярмарочному разряженный, нет, уже вовсе и не Костя Бужанинов, а именно что Константин Борисович, и, быстро войдя теперь уже в командирскую роль, ребром ладони рассек пространство и распорядился:
– Через мост и сразу налево! Впер-рёд!
Расслабленный гладкой ездой «Малевич» одним движением руля Вячеслава Ильича сходу всеми четырьмя колёсами был вонзён в живую плоть просёлочной дороги.
Штурман воскликнул:
– Наша грязь всякому колесу рада!
Вячеслав Ильич едва успел воткнуть пониженную передачу с полным приводом, после чего в жидкой глине под брюхом автомобиля грунт взмылился.
«Ниссан», изнеженный летучей ездой по трассе, взвыл от ужаса, что было одобрено лоцманом, как человеком, знающим нрав сельских путей и два основных правила езды по ним: если глина – жми, а если песок – не дай Бог! Закопаешься по брюхо и встанешь.
И Вячеславу Ильичу то же самое подсказывал опыт, приобретённый на разведывательных рейсах своего старого УАЗа, оказавшегося тоже весьма уважаемым средством передвижения и в глазах коренного жителя вологодской глубинки – Константина Борисовича Бужанинова:
– УАЗ всегда ранен, но не убит!..
Чёрная иномарка ползла по кондовому русскому лесу, напоминая военную технику оккупационной армии, несколько легкомысленную, игрушечную, каковой, впрочем, являлась и стоящая на высотке атакуемая деревенька, состоящая из нескольких лимонно-жёлтых избушек с резными коньками на крышах и с пластиковыми окнами.
Сказочные домики стояли подковой, с ветряной мельницей в центре.
Несмотря на совершенное безветрие, мукомольня шибко махала алюминиевыми крыльями (как потом оказалось – от электромотора).
Дугу строений, сложенных из обточенных до карандашной круглости брёвен, замыкал строй баб в пёстрых сарафанах, прореженный несколькими мужиками в рубахах на славянский манер.
Они что-то пели, притопывали лаптями и били в бубны.
Все пассажиры по уши заляпанного грязью микроавтобуса («чистый джип – позор хозяина») припали к окнам, и, когда дверь распахнулась, хор умолк как по команде.
Началась высадка – четвёртая за день – под широкие дирижёрские размахи рук господина Бужанинова (ему польстило, когда Вячеслав Ильич стал его так титуловать) и его выкрики: «Здравствуйте, гости дорогие, гости званые и желанные! Рады видеть вас в нашем сельце! А ещё пуще радёхоньки, что вам по душе наши песни и пляски народные, слово русское самоцветное…»
И как только первым, по обычаю, спрыгнул с подножки на траву Нарышкин, вступили бабы и откуда-то взявшиеся дети, сладкими голосами затянули величальную:
– Андрей у нас хороший, Васильевич пригожий…
(Успел вызнать имя и отчество своего ненавистника расторопный Костя-худрук и шепнуть запевале – высокой бабе в кокошнике.)
Розан алый, виноград зелёный.
В зеркальце глядится, сам собой гордится.
Жилетка с часами, голова с кудрями.
Розан алый, виноград зелёный…
Оказавшись на земле, сразу пошла в пляс Вита Анатольевна, одной рукой подхватив длинный подол, а другой придерживая шляпу.
Гела Карловна прижимала к груди корзинку с вязаньем словно для обороны. Варя спрыгнула и обняла Нарышкина, стараясь не пустить его на помощь в высадке массажистки, что ей и удалось, тем более что молодой спортивной Кристине нетрудно было сойти и мальчика принять, а потом вжимать его, испуганного, в подол своего просторного сарафана.
Последним подошёл и встал в ряд с прибывшими Вячеслав Ильич – джентльмен колониального вида, в котором плясуньи и певуньи сразу признали старшего и тоже отвеличали с именем-отчеством: «Вячеслав хороший, да Ильич пригожий…»
Вячеслав Ильич стоял, сцепив руки, и благосклонно улыбался.
В это время кольцо хоровода разорвалось по хитроумному замыслу ведущей, озорной дородной бабы, и змееподобно обвило хмурого Нарышкина, занятого злобствованием, избавлением от Вариной опёки и захваченного неодолимым желанием хотя бы глянуть на Кристину.
Он, что называется, зазевался и попался: бабы окружили его, поволокли в круг, а Варя теперь не только не удерживала, но ещё и подталкивала.
Он весь такой европейский, соляриево-загорелый, в пляжной рубашке с розовым галстуком «Аскот» стоял посреди беснующихся пейзан ошеломлённый, несколько даже подавленный напором и неподдельной страстью голосящих певунов, плотной стеной кружащих перед ними. То жалко улыбался, то скрежетал зубами и взглядом выискивал брешь в кольце, чтобы улизнуть.
Варя с другой стороны этой живой стены подпрыгивала от мстительного восторга и что есть силы била в ладоши.
Терпение у редактора журнала «Повеса» закончилось, когда в круг каким-то таинственным образом проник зачинщик игрища с ежеподобной головой в шёлковой косоворотке и принялся трещать на балалайке, приплясывая. Тогда Нарышкин набычился, пошёл на прорыв, плечом вперёд ударил по человеческой сцепке так, что некоторые упали, впрочем не без смеха, подскочил к Варе, вцепился в её руку и зашипел:
– Быстро на связь. Шесть часов. У них съёмочный день заканчивается.
Боль в руке от захвата (будет синяк) Варя приняла как законное наказание за «подставу» и покорно пошла в избушку – с двумя тарелками спутниковой связи по обеим сторонам крыши – ушастую, подумалось Варе о ней.
За Варей увязался Тоха, тоже в надежде подключиться к Сети.
Говорить приходилось громко, чтобы одолеть торжествующие глотки, грохот бубнов, балалаечный стрёкот, роем кружащиеся над головами брата с сестрой, как бы воплощённые в разнообразный гнус, сопровождающий «свежатинку».
– Что это за мухи такие огромные! – изумлялся Тоха, отмахиваясь.
– Это овода.
– Красивые!
– И кусаются красиво.