– А ты откуда знаешь?
– Поживи с моё, Тошенька, ещё и не такое узнаешь…
В избе с бревенчатыми лакированными стенами они уселись каждый за свой ноутбук, Варя – у окна, поглядывая то на плазменный дисплей, то на стеклянный, в котором демонстрировались песни и пляски и Нарышкин о чём-то разговаривал с Вячеславом Ильичом.
Расстояние от него до Кристины было значительным, достаточным для того, чтобы Варе хватило времени, не пропустив рокового сближения, перед тем как отослать текст очередной сцены фильма под названием «Осенний крик ястреба», последний раз прочитать его.
…Октябрь… Иосиф и Мария ждут попутку на обочине деревенской дороги. Ему запрещено выезжать с «территории ссылки» и он вынужден провожать Марию здесь в полуразрушенной будке.
Он: Ребёнок мой – и точка. Оставайся. Сегодня же распишемся в сельсовете.
Она молчит, продолжает голосовать.
Останавливается грузовик.
Она влезает в кабину, захлопывает дверцу.
Напоследок в открытое окно говорит его стихами.
Она: У всего есть предел, в том числе – у печали…
Машина уезжает.
Морщась и отдуваясь как от боли, Варя ткнула enter.
«До чего пошло, господи», – думала она о своём тексте.
Солнце стояло ещё высоко над лесом и беспощадно жгло, светя в окно.
Варя прикрылась занавеской и, в ожидании отклика режиссёра, принялась расплетать одну из множества косичек на голове.
Выглядывая из-за края занавески, будто подсматривая, она думала: «Эх, Мартышкин, Мартышкин! Обезьяна ты моя ирландская!..»
Она видела, как Кристина приближается к нему с мальчиком за ручку, улыбается в сторону от него и даже как бы внутрь себя, показывая тем самым пялящемуся на неё Нарышкину, что улыбается она вовсе даже и не ему, а словам сынишки, что-то смешное рассказывающего ей.
То есть по меркам женских приличий поведения с женатым или по крайней мере «не со своим» мужчиной она была вне подозрений.
Но Варя хорошо знала свойство таких скромных, ускользающих улыбок, их двойственную природу: что для посторонней женщины означало бы отсутствие всяческих нечестных намерений, то для соперницы – подступ к решительным действиям, поэтому у проницательной Вари вырвалось весьма грубое словечко в сторону Кристины, впрочем простительное для неё в её положении вынужденного бездействия на арене разворачивающейся борьбы.
Режиссёр объявился со звоночком.
В послании значилось, что Варя – гений, написанная ею сцена – классика жанра, потому не отходя от компьютера от неё требуется сейчас же новый эпизод – реплика о тайных свойствах поэзии главного героя фильма.
Варя вознегодовала и принялась выщёлкивать ответное послание: «Какая там тайна! Он прямой потомок Сумарокова!.. Этот срыв строки, слом на внутренней рифме, этот спотыкач… Да он более древний и корневой в русской поэзии, чем даже напевные эти наши сладкоголосые Есенин с Рубцовым!..»
6
Долгуша, запряжённая парой в дышло, готовилась к отправке на пожню с уложенным в неё бочонком кваса, берестяными черпаками, караваем ржаного хлеба в полотняной тряпице (косы, как холодное оружие, были упакованы в фанерные футляры для безопасности неразумных городских постояльцев).
Стоя возле лошадей, Нарышкин опрыскивал себя антикомарином и развивал перед Вячеславом Ильичом тезис о том, к чему привели страну и народ самоуверенные властители за столетие, – сначала де была революция, потом экспроприация, далее что у нас было великое из великих? Индустриализация с коллективизацией, немного времени спустя – оптимизация с химизацией, и вот вам пожалуйста итог – туристизация!.. Туристизация всея Руси!..
– Туристизация!..
– Да. Такие вот вехи! – любовно оглаживая гнедую пристяжную, соглашался Вячеслав Ильич.
– Хотите экспромт, господин профессор?
– Извольте:
Сначала были дотации,
Они породили резервации,
Что привело к деградации нации.
Но в результате туристизации
Ожидается рост популяции!
– Браво!
– Когда я ещё в журнале «Москва» работал, – начал Нарышкин, – сразу после универа, публиковался у нас знаменитый в своё время гулевой такой, разбойный писатель – ксенофоб и русофил до мозга костей. Страшно не любил нацменов (о евреях я уже не говорю). И всё выступал на разных писательских съездах и пленумах. Носился с идеей создания резерваций для всяческой там мордвы и чукчей, ненцев и коми ради сохранения чистоты русской расы…
Некоторое время Нарышкин отплёвывался от попавшей на губы аэрозоли и потом завершил:
– Полюбуйтесь, что из этого получилось. Вот она, резервация русских в чистом виде! Индейцы в перьях! Бьют в тамтамы, отплясывают на потребу… Не рой другому яму, что тут ещё сказать!
– Хм. И в самом деле похоже, – приятно удивлённый остроумным замечанием спутника, молвил Вячеслав Ильич, скармливая кобыле пучок свежей травы.
Бужанинов умело, властно взнуздал лошадей:
– Объявляется посадка на рейс Барское – Загорье!..
Виту Анатольевну устроил на почётное место, на передок, Борисыч (как она его уже по-свойски кликала).
Словно на гимнастический брус легко на боковину вспрыгнула Кристина и подхватила мальчика на колени.
Лошади бренчали удилами.
Бужанинов крикнул с облучка:
– Граждане-товарищи, прошу! Чтобы до заката успеть.
Вскочив на телегу спиной к Кристине, Нарышкин не преминул «на посошок» уязвить проворного возницу:
– Родиной торгуете, господин Бужанинов! Достояние народное конвертируете в личные тугрики! Культуру национальную приватизируете, которая создавалась поколениями ваших соотечественников… Нехорошо…
Бужанинов, трогая повозку, подхлёстывая лошадей вожжами, широко по-разбойничьи улыбаясь, что-то отвечал в оглядку. – Вячеслав Ильич не расслышал из-за грохота колёс по обнажённым корневищам столетних сосен.
Телега укатилась по косогору на луг у реки.
В другую сторону, к виднеющимся вдалеке шиферным крышам посёлка, уехала ржавая «ГАЗель» с ансамблем песни и пляски.
Гела Карловна подхватила на локоть корзинку для вязанья.
– Устала. Пойду отдохну. А ты, Слава, почему не поехал на лошадках? Развеялся бы. Так долго за рулём.
– Что же мне там делать? Только комаров кормить. Пройдусь немного здесь вокруг…
В выделенном им домике Вячеслав Ильич переоделся в серебристый спортивный костюм, повесил на шею старенькую никоновскую «зеркалку», и с банкой джин-тоника в одной руке и с палкой для селфи в другой, похлопывая ею по ноге, будто жокейским стеком, пустился на вольный выпас, как сам для себя назвал предстоящую прогулку.
Стопроцентным дачником в блескучей куртке на молнии и шароварах с верёвочным бантиком вместо ремня, в бандане, из-под узла которой свешивался хвостик седых волос, гордо шествовал Вячеслав Ильич по возвышенности, на три четверти открывающей просторы вокруг – потучневшие от запущенности заливные луга в петлях реки, кусок трассы М8 вдалеке справа, вышку связи слева, и думал, что неслучайная какая-то эта высота недаром зовётся Барским сельцом. Именно такие места выбирали служивые московские люди, получая в дар поместье или вотчину лет триста-четыреста назад.
Инстинкт исследователя вывел его к зарослям крапивы на краю обрыва.
Между стеблей что-то краснело.
Он палкой развёл чащу и увидел кирпичную кладку на известковом растворе, белом в отличие от цементных и глиняных.
«Никак восемнадцатый век?»
Тростью для селфи стал срубать стебли, приминать литыми подошвами чёрных «гриндерсов».
Вытоптал крапивы достаточно, чтобы сесть на кирпичную глыбу, удобно устроился в выемке будто в кресле.
Солнце светило справа, что позволило Вячеславу Ильичу сделать хороший кадр залитого тенью луга с лошадьми и псевдокосцами, кажется, даже удалось схватить блеск стали в мокрой от росы траве…
Он отложил фотоаппарат в сторону и, перед тем как сорвать чеку с банки джин-тоника, помолчал, словно помолился.
Раздался хлопок.
Из банки вырвался именно что джин – облачко газа, в голову ударило хинином, выпрямило, взбодрило.
И, запрокинув голову, Вячеслав Ильич с наслаждением вбулькал в себя сразу полбанки.
Мир открылся широко и родственно, особенно в верхней своей части, где из гнездовища солнца облака лучами веера нависали над низиной, а поперек прошивали их инверсионные струи неслышимых и невидимых высотных самолётов, образуя некий плетёный свод, как бы обещающий защиту от всех высших кар. Будто кто-то милосердный и всемогущий пытался оградить людей от тёмных веяний.
Но веяния оказались сильнее – сначала в этом сплетении стали плавиться и растворяться Божьи лучи – основы, а спустя полчаса потускнели и поперечные высотные рукотворно-турбинные.
Всё смешалось на небосводе, превратилось в дым, в пыль и уже нечего было фотографировать Вячеславу Ильичу на цветную «Agfa», разве что на чёрно-белую «Terraryna», которой он, впрочем, не запасся.
Настало время пустить мысли на свободу, тем более что предмет для них лежал перед глазами, и более того, вплотную, холодя зад ископаемым кирпичным слитком.
«Здесь рубеж помещичьей России, – думал Вячеслав Ильич. – Этот барский дом мог быть самым крайним. Дальше на север – только мужицкие или смешанные мужицко-купеческие, как у деда… Если мужики врубались по одиночке, дико, отчаянно с топором сам-друг, то помещик получал уже готовенькое – деревню с этими мужиками. И строил дом на самом красивом месте. Мужики на таком обдуве не решились. Кирпичи надо было откуда-то возить. Или устраивать заводик… Верх наверняка был деревянным… Скорее всего при Екатерине… Поместье получали без права наследования. Вотчину – навсегда… Или на постоянное житьё устраивались, старость коротать, или оставляли управляющего, а сами наезжали летом».
– Доходность была мизерная.
Это вам не в южных губерниях – там чернозём, кадастр в десять раз выше…