– Но всё-таки до революции как-то дотянули…
Обрывки мыслей Вячеслава Ильича высказывались вслух, и когда он заметил это за собой, то задался вопросом: «Я точно знаю, что здесь один, но всё-таки говорю вслух. Это значит, что я вовсе не один. Я с кем-то говорю. С кем?… Можно списать на действие алкоголя. Пусть так. Но всё-таки почему человек говорит вслух, находясь в полном одиночестве? С кем?…»
– В храмик не желаете? – донёсся женский голос.
Неслышно подошла к нему та самая высокая статная певунья из хора величальщиков.
– У нас тут часовенку недавно построили у родничка и освятили уже…
Вячеслав Ильич воспитанно поднялся на ноги, как сделал бы не только с приближением женщины, трость ухватил за спиной двумя руками, приобретя в позе даже некий полупоклон, и, пренебрёгши ответом по поводу посещения «храмика», сразу повернул беседу на только что мыслимое им.
– Я правильно понял ситуацию? Это хуторок – ваш семейный бизнес?
– Вот уже второе лето гостей принимаем.
– Что, зимой нет желающих?
– Под детский лагерь отдаём интернату.
– Я заметил, все дети похожи на вас.
Баба покраснела.
– Семеро…
– Наследники растут!
– Ой, не знаю. Далеко ещё до этого.
– И ведь наследство немалое. Вы молодцы. Такую замечательную гостиницу подняли своими руками.
– До этого мы в Вологде жили… Костя журналистом работал… Помогли хорошие люди…
– А школа далеко?
– Ближе Вологды нигде нету.
– Как же вы без школы обходитесь?
– У Кости мама учительница. А я с младшими. Экстерном. Ничего. Ребятки все экзамены сдают.
– Теперь редко такие большие семьи. Как вы решились?
– Как по накатанному. Один за другим. Опомниться не успеешь – и опять. Такое уж устройство. Божья воля.
И судя по тому, как тяжело вздохнула баба, и воля и доля у неё были суровыми.
– Ну, вот и ваши едут!
Показалась из-под горы телега с косцами-экскурсантами, лошади тащили из последних сил, мордами будто тоже цепляясь за дорогу. Баба подбежала, схватила под уздцы и напоследок помогла.
Вячеслав Ильич остался сидеть на камне, чтобы без суеты докончить банку коктейля. И потом в своём укрытии постепенно трезвел в той же мере, как темнело вокруг него.
Развесёлую компанию полуночников у костра Вячеслав Ильич миновал незамеченным, влез в микроавтобус и устроился там до утра сторожить своих моллюсков – ночи в этих широтах были холодными, требовалось время от времени включать мотор и подогревать в салоне.
Слышал, как массовик-затейник с Витой Анатольевной у костра долго пели какие-то советские песни.
Потом Варя что-то сердито выговаривала Нарышкину.
Плакал мальчик.
Когда Вячеслав Ильич первый раз проснулся от холода и завёл мотор, то сквозь запотевшие стёкла у тлеющего кострища уже никого не было видать, только вдруг Варя в длинной ночной рубашке перебежала из своего домика в родительский.
«К мамочке под крылышко. Вот и хорошо», – подумал Вячеслав Ильич, засыпая…
А Варя тем временем присела на кровать к Геле Карловне.
– Такая темень! И этот чёрный цвет целый день… «Малевич» у нас даже внутри чёрный. Даже с закрытыми глазами – тошнит, голова кружится.
– Хроматофобия, Варя. Найди яркое пятно. Хотя бы в планшетнике сделай оранжевый фон и гляди на него.
– Можно к тебе, мамочка?
Гела Карловна подвинулась.
Варя легла рядом и кликнула меню. Нашла букет жёлтой настурции, разогнала на весь экран – и в самом деле солнечное мерцание лепестков, хлынув в её темные глазницы, казалось, весь череп заполнило тихим закатным светом какого-то бразильского свойства, запахло лимоном или скорее газированной фантой.
Варя закрыла глаза, опасаясь излияния этого спасительного света, стала осваиваться в новом мире, и в полудрёме увиделся ей в этом осеннем сиянии падающий чёрный листик.
Словно сожжённая бумажка, кувыркался он на фоне заходящего солнца, за ним летели другие – струйкой бабочек-папильо, и вдруг они стали соединяться подобно кристаллическим решёткам в учебнике неорганической химии или схем ковалентных связей в настенных таблицах учёного папы и затем обретать объём, словно прошедшие через принтер 3D.
Шесть квадратиков склеивались в кубик, и теперь уже эти чёрные невесомые кубики подобно мыльным пузырям игриво кружились в дуновениях ветерка, и двадцать семь из них, мгновенно схлопнувшись, образовали кубик Рубика, который вращался по всем трём осям, сверкая лезвиями граней.
Жёлтый свет тем временем сгущался, как туман на закате солнца, и обретал форму запястий – это были руки Вари, и неслучайно (в седьмом классе она стала чемпионкой школы по кубику Рубика), и теперь уже во сне она ощутимо поворачивала слои этого Black cube, а он разрастался в её руках и скоро вырвался, словно наполненный гелием, и, увеличиваясь в размере до автомобиля, наконец будто был выдернут из земной атмосферы каким-то космическим рыбаком, – гигантской гранёной планетой унёсся в ночное дырчатое, как прохудившийся чугунный казан, небо…
Intro
– Слыхала, Ниловна? Пока умный мост строит, дурак вброд перейдёт.
– Так ведь и под тобой, Светлана Петровна, что-то не углядела я вчера ни лодки, ни плота, когда ты по смородину на ту сторону ходила.
– Она по морю аки по суху…
Так посреди села Окатова перекликались деревенские женщины: завклубом, отпирая своё культурное заведение с пятью линейками нот какой-то мелодии над крыльцом; старостиха новенького шатрового храма с надвратной иконой святого Геласия Умского, наоборот, запирая церковь; и затормозившая на велосипеде посреди них на дороге Александра Ниловна Грушина, бывшая фельдшерица, славная тем, что затеяла нынче весной товарищество для постройки через Уму подвесного моста, снесённого половодьем лет двадцать назад: поднялась вода до провислого брюха, потом выше и выше, поставило мост сетью поперёк лавины, долго держало, но подоспели какие-то дикие брёвна и тараном прорвали препятствие так, что тросы со стоном взвились, а проволочные подвески сбруснило с них, как ягоды с веток.
– За старое место не держись, Ниловна. Мост наводи возле магазина. Чтобы к людям ближе.
– И так ведь говорят, Светлана Петровна: ищи добра на стороне, а дом строй по старине.
– Ой, бабоньки, да главное, чтобы с молитвою…
К женщинам приближался Толя Плоский, Фанерный, Жидкий, Плюсный, – сухопарый мужчина в камуфляжной куртке и в соломенной шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями.
Он толкал кулак в небо и декламировал:
Есть ТОС[6] – будет мост.
Будет мост – будет и покос.
Будет покос – будет и навоз.
А потом опять – совхоз!..
Остановился, раскинул руки полукольцом, будто забирая всех троих в свои объятья…
– У кого-то демократия, а у нас в Окатове, поглядите-ка, сплошная бабократия. Только глава мужик, да и тот не из крутых.
И ударил себя кулаком в грудь, заявляя о собственных достоинствах…
– Толя! Неужто уже бульканул? С чего бы тогда стихами тебе говорить.
– Это у меня такой дар. Я не могу иначе.
– Не забывай, Анатолий, про обет батюшке Лариону – напомнила старостиха.
– Анатолий, – негромко и уважительно, в свою очередь, обратилась к нему велосипедистка. – Ты мне нарисовал что обещал?
– Ниловна! Не нарисовал, а начертил как бывший инженер леспрома. С фотографии старого моста копию снял во всей красе. Сегодня пожирнее обведу – и в белы рученьки.
Он схватил Александру Ниловну за руку, как бы желая галантно поцеловать.
Строго глянув на него, она выдернула руку, оттолкнулась и поехала в сторону трассы М8.
Часть VАлександра
Ты как Ума-река,
То мелка, то глубока.
И течёт издалека,
Отражая облака.
А я – твой Марков ручей,
Колдовство твоих очей,
И прельстительных речей,
И таинственных ночей…
1
Из райцентра, с разрешительными бумагами на строительство моста, по обочине трассы М8 Александра Ниловна возвращалась на стареньком женском «Харькове», купленном ещё дочери на окончание восьмого класса.
День выдался удачным. Казалось, птицы пели не на деревьях, а в самой её душе.
Александра Ниловна неутомимо крутила педали – лицо щекотал тёплый ветерок – и удивлялась, неужели и вправду снизошла на неё некая сила, разлитая теперь также и в духовитом воздухе, и в легковесных прозрачных облаках, и в холодке оживших лесов…
На велосипеде она сидела с достоинством пусть не бизнес-леди, но и не без особой стати, что находило своё дополнение в гладко зачёсанных чёрных крашеных волосах, стянутых на затылке в клубок, пронзённых агатовой заколкой и, кажется, даже опрысканных чем-то для блеска.
Велосипед поскрипывал, звук был тонкий, нежный, и Александре Ниловне казалось, что если бы это был голос птицы, то обязательно пёстрой и большой, как перепёлка, только не скромной окраски, а яркой и с хохолком.
Она улыбалась, поглядывала на сумку в корзине перед рулём, где были заветные документы, вспоминала чиновных женщин в райцентре – все они теперь казались замечательными людьми, а на повороте в Окатово не выдержала, съехала с обочины к кострищу у будки и на скамейке стала пересматривать драгоценные бумаги.
Особенно долго любовалась она строчкой цифр расчётного счёта банка, пока не выучила наизусть, а потом раскрыла коробочку и достала печать «на автоматической оснастке», не смогла утерпеть, разложила на скамейке свежий номер районной газеты и ударом ладони по шляпке залепила несколько оттисков на полях страницы.
Стая двуглавых орлов, окружённых надписями, словно попугаи в кольцах, расселась по кромке «сплетницы», она радовалась этому птичнику и, изворачивая голову, читала круговые строки в ободах.