Всё правильно. Ни одной ошибки. «Председатель А. Н. Грушина».
В ушах стоял звук ударов по грибку, и тяжёлое печатное приспособление ощущалось в руке словно какой-нибудь пугач, с которым нестрашно вступать в новый, деловой, период жизни, начавшийся для Александры Ниловны вскоре после ликвидации фельдшерского пункта в селе, когда осталось у неё из всего медицинского лишь стетоскоп да тонометр с дырявой грушей-дутиком, перевязанной изолентой крест-накрест, шприц с тупой иглой да справочник «Практическое акушерство», совершенно бесполезный по причине полного отсутствия беременных в селе за последние годы или хотя бы желающих рожать в родных пенатах.
(А сам ладный, чистенький домик медпункта с красным крестом на дверях был сдан в аренду торговцу Габо Бероеву из Ларса, круглый год носившему кожаные брюки и фетровую четырёхклинку – сванури.)
И теперь весь медпункт умещался на тумбочке возле телевизора в доме Александры Ниловны – тут же на диване частенько сиживали болезные бабушки, а то и отлёживались, пережидая приступ.
После того как Алексадра Ниловна в последний раз заперла свой медофис и отнесла ключ главе администрации, на этом диване было положено и начало всенародного обсуждения её дальнейшей судьбы.
Тон задали старушки, приходившие на уколы с подношеньицами (вязаными варежками, солёными грибочками, пирожками). Бывалые пенсионерки успокаивали Александру Ниловну, мол, скучать не придётся. Одна говорила: «Мы с дедком всю жизнь ругались, а на пенсию вышли – чуть до смертоубийства не доходило. Вот что я тебе скажу, девка: кто хорошо жил друг с другом, на пенсии ещё лучше живут. Или же вот так, как у нас с дедком…» – «Мой Дима не дожил до пенсии», – замечала Александра Ниловна. «Вот я и говорю: жалко! У тебя бы, девка, просто рай был в дому!..»
Другая толковала: «Утром проснёшься – не знаешь чем заняться, никакого дела вроде нету. А спать будешь ложиться – господи, и половину не переделала!»
Тяжело вздыхала третья: «Пенсия… Жить – поздно, умирать – рано… Вытолкнут на пенсию – спи, отдыхай, а ты теперь только и можешь что работать…»
Последние слова как будто дали толчок сердцу Александры Ниловны, словно она коньячка пригубила.
Порскнула мысль белкой по древу.
Вознесло душу распахом свободы, вся прошедшая жизнь будто волной отхлынула, и она словно из пены вышла обновлённая и молодая. И откуда-то вдруг в тот же миг явилось это видение – золочёный мост над Умой как люлька-колыбелька, тёплой слезой памяти о муже облило душу, вспомнилось, как они с ним ладили перелаз в год его смерти (зимой в гололёд поехал на своей «копейке» за больным, машина ныром ушла с насыпи, ткнулась в ручей, ноги зажало и он, по пояс в ледяной воде, погиб от переохлаждения – замечательный человек ровного поведения, молчаливый и, кажется, нашедший предел своего счастья в обладании Александрой Ниловной и в любви приёмной дочки, ставшей для него родной).
Перелаз они с Димой соорудили тогда временный, хлябый, а всё же он простоял до холодов и, вмерзший потом в лёд – «памятником Диме», – торжественно уплыл с весенним паводком – надо же! – ровно на сороковины…
Уже на следующее утро после отставки Александра Ниловна самозабвенно кинулась в работу.
Только проснулась и сразу прозрела день насквозь в череде своих движений, как в какой-нибудь литургии, и потом мыла, резала, полола, варила, рубила, шила, красила, конопатила, накачивала шину – духовно напитывалась земными заботами, благодатными, как молитва монахини в обители строгого устава.
И всё казалось мало, мелко, недостойно в сравнении с избыточной силой, данной от природы, верой в красоту и единственность земной жизни.
И настолько она обвыкла в мелочных соображениях быта, что начала одновременно с ними, параллельно, к сладостному ужасу своему, обдумывать порядок действий по сооружению моста (восторженная мечта в память о муженьке!), и так ясно, непреклонно установила Александра Ниловна в голове общий ход будущих событий по возведению капитального перехода (как строки в стихотворении – ни выкинуть, ни добавить), что вдруг решилась, совершенно неожиданно для себя, на празднике села, отпев в хоре, выйти к микрофону и толкнуть речь, как потом определили её выступление односельчанки, и этой речью взволновала село, расшевелила как не бывало с ельцинских времён…
А прежде ещё сомневалась, хорошо ли вообще будет в хор становиться, коли и года не прошло со смерти мужа.
Прислушивалась к мудрым старухам. «Что это ты, Ниловна, повесила головушку на праву сторонушку? Одной рукой, девка, слёзы вытирай, а другой рукой коней погоняй. Иной и плачет, да скачет, вот как!»
И, рискнув выйти тогда к микрофону в сарафане с лентами и в картонном кокошнике, Александра Ниловна встала к людям несколько боком, как бы в упор против некоей силы, вцепилась в подол обеими руками, полыхнула краской на лице и, не помня себя, заговорила: мол, деревня без моста что лошадь без хвоста. Мол, были годы, когда казалось – конец Окатову, были да сплыли. Вот ведь не только живы, а и не без песен. Построим мост, а к нему и танцплощадку, как прежде…
Сомневающимся и невежам Александра Ниловна тогда же со сцены растолковала и про «тос», и про то, откуда возьмутся денежки на строительство, – поделятся денежками те, кто в последние годы их достаточно заимел (Александра Ниловна выбросом руки с остро-топорно раскрытой ладонью указала на скопление магазинов у Маркова ручья), а говоря об опорных столбах, уже как бы взмахом крыла в сторону лесопилки легковесно обнадёжила народ шефской помощью.
Ночью после выступления она долго не могла заснуть, укоряла себя за необдуманность поступка, представляя, какая теперь на неё ноша навалится, вся жизнь станет сплошным плутанием в потёмках, деньки сладостного покоя безвозвратно ушли в прошлое. «И кто за язык тянул?»
Металась в жаркой постели своей крохотной спаленки (кровать, шкаф и два стула) со страхом наблюдая сколь быстро, неостановимо светает, пока неожиданно не заснула уже с солнцем в окошке и, словно через минуту была разбужена стуком в стекло.
Отдёрнула занавеску и увидела Толю Плоского.
Он снял шляпу, приложил её к сердцу и произнёс:
– Ниловна! Похмельный ангел прилетел!
Ночное одиночество измучило её, и она была рада раннему гостю, но и не бескорыстно.
Налила стопку и, прежде чем он выпил, потребовала помощи в её предприятии. Толя с восторгом согласился, махнул чарку, закусил солёным груздочком и принялся воспевать вчерашний подвиг Александры Ниловны, обрисовывать её с точки зрения «простого зрителя».
В представлении Толи, на сцене она была похожа одновременно и на Василису Кожину – партизанку в войне с Наполеоном, и почему-то на Зою Космодемьянскую перед казнью.
– Хватит, Толя! Уймись! Дура дурой стояла!
Он не соглашался – «со стороны виднее, Ниловна!» – и с жаром представлял её возвышенный образ, а она и тень-то свою считала своей собственностью, не то что образ в чьей-то голове. И фотографироваться не любила – уносила что-то из неё всякая фотография и ложно потом выказывала, а уж тем более устный пересказ местного стихоплёта казался ей делом бесспорно воровским.
В полной мере обладала Александра Ниловна болезненным свойством большинства женщин, их потребностью скрывать свой внутренний мир, выражать его общими словами, истолковывать одномерно, пресекать всяческие домыслы и суеверно дорожить внешним обликом как непреходящей ценностью.
– Балабол ты, Толя… Разнесёшь по селу свои небылицы… Мне после этого хоть на люди не показывайся.
– Не сердись, Ниловна! Я тебе не только чертёж сделаю, а и вот что ещё! К киношникам могу сходить. У них ямобур японский. За минуту – на метр глубины. Потом сваи только втыкай…
– Нет уж, Толя! Спасибо за подсказку, а к ним я сама пойду. Ты всё дело испортишь.
– Обижаешь, Ниловна!
– Ну, Анатолий, лучше в обиде быть, чем в обидчиках.
– А то бы я мог! Я с режиссёром за ручку. Он меня на роль берёт.
– Поглядим, поглядим на тебя в телевизоре.
– Я тебе, Ниловна, могу не только чертёж, я тебе прорабом на общественных началах…
– Ох, сколько же тогда мне надо будет поллитр у Габо покупать!
– Строго по норме, Ниловна. Строго по норме.
– Ты хотя бы мне камеру на велике заклеил. Только обещаешь.
– Толька обещает, Толька сделает!..
Вежливо, но решительно выпроводив страдальца, Александра Ниловна оделась в меру нарядно, – чтобы и растерянной не показаться, и в то же время заявить о влиятельной новизне в себе, особенно красным жакетом с чёрным пояском, ненадёванным ещё.
Никого не встретила, но твёрдо знала, что проход её по селу не остался незамеченным. У всякой сельской хозяйки в доме есть некий центр, из которого все углы в жилище видать и обязательно – в окно – часть дороги. И всякая жительница Окатова одним только чутьём за секунды прохода любой односельчанки пыталась схватить её настроение, а то и прозреть помыслы.
Так же и с Александрой Ниловной случилось этим утром.
Все как одна наблюдательницы озадачились мыслью, куда она так решительно идёт, и постарались, прильнув к стёклам, углядеть, к кому будет поворачивать.
И какая-нибудь насмешница обязательно подумала про неё: «Ишь, Мостовая!», что могло впоследствии стать кличкой Александры Ниловны.
Опустив голову, с сумкой на локте, Александра Ниловна шла мелким скорым шагом и думала сразу о многом и разном.
Мысли её скакали вверх-вниз как зубцы у пилы… Огурцы не полила – теперь до вечера… Кто это сегодня поёт в храме мужским голосом? Всегда одни женщины тянули каноны… Сама она ещё в школе была запевалой… «Шёл отряд по берегу, шёл издалека»… Первый разряд по лыжам… Масла надо купить и яиц… На мосту сделать двойные перила, чтобы ребёнок не упал… Смешные французские мужики во вчерашнем фильме «Папаши» думали, что сын их, а оказался от третьего… Если ксерокс у Светланы Петровны работает, то в трёх экземплярах…
Вот о чём думала Александра Ниловна, входя в калитку обшитого белым сайдингом дома завклубом – к одной из обладательниц интернета в Окатове.