А когда вышла с «пакетом документов» и направилась на другой конец села к почте, то любопытные уже поджидали у калиток. С сего дня всякий мог её попридержать, даже те, с кем ни разу в жизни словцом не перекинулась, ибо вышла из ряда вон, выдалась – стала выдающейся, сама напросилась.
Бывшая скотница, глупенькая Ирина Горшкова, расплылась перед ней в подобострастной улыбке, посторонилась, кланяясь, так что ввела в смущение и рассердила.
Разбитная, с искусственным глазом, бывшая трактористка Ольга Пятакова заступила ей дорогу и принялась громко, на всю улицу выговаривать, что она хитрая, только притворялась скромницей, а оказалась проклятой бизнесменшей, ещё одним кровопийцей больше будет в селе.
«Смотри, Ниловна! Захотела наживать – как бы последнее не пришлось проживать».
Столь жестокой была напраслина, что Александра Ниловна толком ничего не могла возразить.
Наперерез ей кинулась секретарша главы администрации Вера Колыбина, приблизилась вплотную и шёпотом доложила, что «Сергей Семёныч недоволен. Почему не посоветовалась? Ты зайди к нему. Обязательно!..»
А грузный болезненный отец Ларион, наоборот, издалека начал её крестить и сказал, что «благое дело затеяла раба Божья, благословляю…»
Затем притормозил возле неё проезжающий на стареньком «Опеле» директор «совхоза без совхоза» – Олег Владимирович Завьялов, первая школьная любовь Александры Ниловны.
– На подвиги потянуло? Садись, подвезу.
Она уселась в машину, и по пути до почты он излагал свой план постройки моста – видно было, что его захватило и он намерен помогать.
Напрашивался на чай «по старой дружбе».
Пришлось уклончиво согласиться, хотя прежде всякий раз или отмалчивалась, или отшучивалась, мол «позарастали стёжки-дорожки».
Он почувствовал слабинку и весь прямо засветился.
Видный был мужик, и сам об этом знал, породистый, плечистый, гордый, не то чтобы красив, но ладен, про таких говорят: пригожий или ещё: у него всё на месте. Только вот губы всегда немного криво поджаты и от взгляда в дрожь бросает.
Из трактористов дошёл до директорства под водительством последних влиятельных ветеранов Второй мировой, напитался их большевистской решимостью, а когда здание их духа рассыпалось, остался один на один с демократами, сражался истово, в ожесточении дошёл до крайностей, так что его прозвали Партизаном, всё он потерял: и должность, и почёт, и покой, и в самом деле готов был за оружие браться, «да ренегаты гнилые предали и сами продались»…
Вот бы таким решительным он был после выпускного вечера, а не только целовался как слюнявый бычок…
Разъехались они тогда: Леся – в училище, он – в армию.
Другая быстро обженила красавца дембеля…
Вечером Александра Ниловна зашла в магазин, а там толковище: по стенам женщины стоят и говорят сразу по три-четыре, только для мужских ушей бестолковщина, а им такая беспорядочность привычна. Тут уже и две партии образовалось: староместная и новоместная. На высоких берегах навешивать переход, где извечно ставили мост ещё и при царе Горохе, требовал Толя Плоский да с ним пара баб из заречья. Другие стояли за новь.
– По-старому! По-старому, как мать поставила! – кричала горбатая старушка с клюкой.
– Все люди в нашем краю. По большинству решать! По новому! – перечила одноглазая Ольга.
– В низинах мосты не проектируют! – инженерным знанием пытался умиротворить спорящих Толя Плоский. – В первое же половодье унесёт.
– Анатолию слова не давать! Лицо заинтересованное. Хочет, чтобы опять настил прямо к его крыльцу положили, – из-за прилавка выкрикивала продавщица Неля, обременённая огромной грудью и животом.
– Было, да прошло, быльём поросло. У магазина ставить!
С появлением Александры Ниловны словно дров в костёр подбросили. Уже начали от стен отлипать и сходиться ряд на ряд.
Теснили Александру Ниловну с двух сторон.
Растерянно улыбаясь, она протолкалась к прилавку и попросила отвесить ей печенья, конфет и подать бутылочку «путинской».
Говор за её спиной как оборвало, народ почувствовал себя оскорблённым невниманием и направил запал на виновницу возбуждения.
– Тайком затеяла. У людей надо было сперва спросить…
– На кой леший нам мост? Без моста жили и ещё проживём. За рекой все луга заросли. По второму разу никто нынче корчевать не будет…
– Молебен нужен!..
– Ответ держи, Ниловна!
Прямо-таки встали поперёк пути.
Она сумку переложила из одной руки в другую, нахмурилась и в полной тишине сказала:
– На старом месте будет.
Охнули – и после минуты затишья поинтересовались, а «как глава администрации на это смотрит». Она честно расказала, что он предложил дело вести на паях, но она отказалась, так что её слово теперь будет навсегда последнее.
– Да уж, тут ты права, Ниловна! «Этот» начнёт строить мост, а получится на плоту перевоз.
– Тут ты, Ниловна, в самую точку…
– По уму, девка, по уму…
Народ успокоился, но чувствовалось, ненадолго. Тлело недовольство. Уже на пороге магазина она услыхала ядовитый шёпот: «Это чтобы ей к Тольке было ближе бегать».
Приостановилась, думая, давать отповедь или промолчать.
Ухмыльнулась, вызывающе вскинула голову и вышла, придержав дверь от хлопка.
2
…Со стороны райцентра подъезжал к окатовской развилке «каблучок» Габо Бероева, прозванный по раскраске «жёлтое брюхо – чёрная голова», и вовсе не собирался поворачивать в село, а смещался к будке, где Александра Ниловна любовалась оттисками новенькой печати. Под действием охранительного чувства она быстро оторвала проштампованный край газеты, успела раскрошить и пустить по ветру, пока машина торговца подруливала к ней, и усатый осетин в фетровой шапочке, не вылезая из кабины, в подражание лихим ездокам его племени, высунувшись в окно, захватывал локтем кромку:
– Доброй всаднице нужен добрый конь! Зачем велосипед? Садись в машину, дорогая!
– Что же, его бросить?
– Зачем бросить?! В фургоне места хватит.
– Нет уж, Габо. Я на своего коня не в обиде! Ты, Габо, вот что скажи: нет ли у тебя лишнего сейфика какого-нибудь завалящего?
– Слушай, богатая стала!
– Я серьёзно.
– Садись ко мне, красавица. Поедем, пировать будем. Сейф искать будем!
– Красавица без волос и румянец во весь нос…
– Слушай! Во всякое время алыча вкусна!
Александра Ниловна решительно уселась на велосипед и поехала.
Машина Габо на малой скорости катилась рядом с ней, и водитель не унимался в сладкоречии, – уговаривал, льстил, обещал…
У Александры Ниловны, как говорится, отбою от мужиков не было, наверное, потому, что лицо её изнутри светилось нежностью и добротой, в глазах влажно мерцала какая-то приманная нега – с самых ранних девичьих лет, с самого начала её женской истории, – в школе и ещё до того, как в неё втрескался Олег Завьялов, теперешний директор «совхоза без совхоза». Он ещё на своём турнике крутился, по секундомеру перебирал карбюратор «Беларуся» в конкурсе «А ну-ка, парни» и выступал на комсомольских собраниях, а гроза танцплощадки Сергей Порохин из Заречья уже подкарауливал её у Маркова ручья по дороге из школы, притирался по-хулигански, покупал билеты в кино.
Она боялась его, жаловалась матери, – настырный шаромыжник получал нагоняй, но не унимался…
И однажды зимой в доме у Александры Ниловны, тогда ещё просто Шурки, все проснулись от страшного скрежета за стеной, будто зверь грыз угол дома, пытаясь проникнуть внутрь.
Мёрзлое дерево верещало и визжало от боли и ужаса, дом дрожал, а окна были в измороси – ничего не видать.
Тогда отец накинул фуфайку, ступил в валенки и в одних трусах, с топором в руке вырвался на крыльцо для битвы с чудовищем, коим оказался Серёга Порох – он финкой вырезал на брёвнах имя его дочки… Смертоубийства не случилось. Супротив мужика с топором Серёге слабо было финочкой побрякивать, убежал…
Отец по морозцу не стал стёсывать, а потом всё было некогда, так эта надпись и до сих пор виднелась на старом доме родителей Александры Ниловны, где теперь обитал младший брат с семейством…
Той же зимой проклюнулось влечение к Шуре Грушиной и у Олега Завьялова. Этот был нестрашен. На лыжные соревнования вместе ездили, он крепления ремонтировал, мазь подбирал, лыжи её таскал, и ей стало весело и приятно с ним. Она думала, что это, должно быть, и есть первая любовь. Значит, она полноценная женщина-девушка. Смелее стала в будущее глядеть. Нравилось с Олегом на людях показываться, демонстрируя свою состоятельность перед девчонками, чувствуя их завистливые взгляды, и на робкие ласки Олега вскоре стала отзываться – целовалась, но без потери головы и девичьего покоя.
О них уже говорили как о женихе и невесте, родители радовались их чистой молодости. И Леся понемногу готовилась к решительному действию.
На выпускной в белом платье пришла как на свадьбу и потом под утро на зареченском лугу в сенном сарае готова была поставить точку детству.
Будь с ней ухорез Порох, так бы и случилось, но Олег поступил честно, дальше поцелуев не решился, однако и предложения не сделал, хотя в любви не уставал признаваться.
И попал в осенний призыв.
Она, как водится, плакала на автобусной остановке у развилки. Он просил ждать. Она, не очень уверенно, обещала.
А дальше вышло по-накатанному.
Разъехались.
В молодости счёт времени идёт год за пять.
Остыли.
Переродились.
Олег вскоре после армии женился на Ленке Варакиной.
Леся, через год приехав в Окатово, не очень и расстроилась, получив в своё распоряжение не только стерильный кабинет в фельдшерском пункте, но и чудесную комнату в пристройке. И дала волю чувствам.
Одно время даже «чудеса творила» от избытка сил, оправдывая себя вывезенным из города изречением: «Молодость должна перебеситься».
Это был конец 1980-х, время диско, брейка, АББы и песенки «Миллион алых роз».
В ходу были такие словечки: «хуху – не хохо», «балдеть», а «блин» ещё только начинал раковой опухолью расползаться по народному языку.