– На переправе держись за седло… В кавалерии как в пехоте – неделя жизни тебе и коню. А кони тяжелей человека помирают… В последний год повезло – у полковника был в прислугах…
Про войну, про этот дикий и непонятный антимир, Александра Ниловна, аккуратно надсекая ветки, слушала краем уха, из вежливости, как и большинство женщин, вынужденных внимать рассказам про бомбы, фронты, окопы, всё равно что мужчинам – про балы, наряды и вальсы.
К вечеру Иван Павлович до того изнемог, что не в силах был забраться на прицеп. Да и по лесенке в кабину трактора на своём берёзовом протезе вполз с трудом. Однако от всяческих таблеток отказался решительно.
Сзади, с прицепа Александре Ниловне было хорошо видно, как в кабине трактора моталась голова старика, словно безжизненная. Это тревожило её, она досадовала на болтливого Толю Плоского.
Он выпевал ей на ухо:
Люблю я весёлых и толстых
Девиц без запросов на брак,
Познавших и лихость матросов,
И преданность сирых собак…
Вот стихами-то проняло Александру Ниловну, насторожило:
– Это про что же ты мне тут плетёшь, Толя? Про каких это весёлых и толстых? Разве я толстая?
– Образно говоря это, Ниловна! Для рифмы! Порыв! Иной раз накроет меня, а записать негде. Так, веришь, палочкой на земле выкорябываю. Это выше моих сил, Ниловна! Это всё про любовь! Выходи за меня! Холостой – полчеловека! Хоть топись!
– А женатый – хоть удавись?
– Ну, Ниловна, это такое дело, на которое надо идти смело.
– На бутылку много глядишь, Толя.
– На тебя буду глядеть – на неё не взгляну… Стихи тебе буду посвящать.
– Хватит с меня одного поэта.
– Взамен Димки буду!
– Никто мне его не заменит!..
Волнами дороги трактор прибило на окраину села, и Олег Владимирович с Толей, как раненого бойца, под руки перевели старика в «дом у горы», уложили на диван к тумбочке с лекарствами и шприцами, и, пока Александра Ниловна закатывала ему рукав, обвивала жгутом вялое плечо ветерана, провожатые ждали у порога. А когда им было объявлено, что после укола притомившемуся Ивану Павловичу нужно будет здесь отлежаться, то Олег Владимирович уехал, а Толя, мечтательно глядя, как нежно и старательно Александра Ниловна укладывает немощного артельщика, вдохнул полной грудью и выдохнул:
– Эх, кабы у меня вот так же сердечко прихватило!
– Дурной ты, Толя, – печально ответила Александра Ниловна.
… Ночью было жарко, как днём.
Иван Павлович шагал босой, с сапогом в руке, стуча оковкой деревянной ноги по мучнистой дороге в плотной как смог испарине, но не удушающей, а пьянящей, шагал «израненный бывший десантник» – будто тень, всё более удаляясь от дома Александры Ниловны, становясь всё более призрачным для неё, стоявшей на крыльце в длинной как саван белой ночной рубахе, готовой, если бы он пошатнулся, упал, кинуться на подхват и провожанье до дому, хотя он геройствовал и стыдился приступа, своей краткой беспомощности и наотрез отказался от всяческих поддержек.
Она стояла между резными столбиками до тех пор, пока он в дальнем конце деревни не растворился в этих горячих испарениях земли и пока там вдалеке, в невиди ночной, не брякнула щеколда на дверях его избы.
Той порой каменка в бане Александры Ниловны прокалилась до кипения.
Не заходя в дом, с крыльца по узким дощечкам она пробежала как гимнастка по бревну и, скинув рубаху в предбаннике, всем своим ладным крепким телом, схваченным ознобом, как в полынью окунулась в мыльню.
В банной пещерной тьме тело Александры Ниловны стало таким же источником света, как и маленькое мутное окошко, ватта в два-три, если перевести в яркость электролампочки. Только свет излучался не голубовато-лунный, а розоватый – отражённый от углей из щели печной заслонки.
Жар каменки отделял душу от плоти. Немного ещё подумалось ей об Иване Павловиче, о брёвнах и сучьях, но как только она первый раз припечатала себя на полке тяжёлым набухшим веником, так, охнув, вовсе перестала быть «человеком мыслящим».
От убойного блаженства очнулась, заметив, как вдруг и вовсе потемнело в баньке, может, опять кто-то подглядывает – «уж не дурак ли этот?»
А это всего лишь дождь начался…
После банной экзекуции Александра Ниловна долго не могла заснуть, но если бы не забыла мобильник на подоконнике в предбаннике, то и вовсе бы ей не поспалось – в эсэмэске сообщено было комарам и оводам на запотевшем стекле: «Приезжаю утренним автобусом».
Встречу бы для дочки затеяла Александра Ниловна, может быть, даже с пирогами – луковыми и картофельными – как любила студентка, но в тот час, когда первый автобус с железнодорожной станции подъезжал к остановке у магазина на горе, она мирно спала в своей чистенькой спальне…
Intro
Старый автобус бурчал и постреливал выхлопом на стоянке.
Шофёр, извернувшись в кабине, крикнул единственной пассажирке с наушниками на голове.
– Эй, киска, бюстгалтер с головы сними!
Девушка вслепую продолжала качать головой и играть лицом согласно содержанию песни.
Водитель скомкал газету, метнул и промазал. Посигналил, но и это не помогло. Парень махом одолел барьер, тронул девушку за плечо. Она сдвинула чашку наушника.
– Приехали, что ли?
– Остановка Окатово только для поддатого!
Девушка встала и закинула рюкзак за спину.
– Ты чья будешь, коза?
– Что это вдруг – коза. А как же тёлки? Свиноматки? Цыпочки? Ягнятки?
Не переставая жевать мятный «Орбит», она пошла на парня. Он посторонился, пропустил и окликнул:
– Эй, лебедь белая, ты не Ниловны ли дочка?
– Догадливый.
– Такая же глазастая.
Девушка надела чёрные очки со стразами.
– Ты ведь, кажись, в городе училась?
– Тупишь, козлик! Училась да выучилась.
Она хлопнула по сумочке на шее.
– Диплом!
– Так меня… это… Вовкой зовут. А тебя?
– Людмила Дмитриевна.
– Правильно. Начальством будешь.
Она спрыгнула на песок, влажный от росы.
Алые туфельки оставляли белые следы.
Автобус укатил, скрежеща и лязгая всеми своими железками.
Она осталась одна среди сонного села.
На крыльце магазина дремал рыжий облезлый кот.
– Как дела, блохастый?
Кот перевернулся на спину и исторгнул сладкое мурлыкание.
Девушка решительно напялила наушники и – с крашенными в три цвета волосами, в жёлтых бриджах, в голубой майке-топике выше пупка – стала спускаться к реке…
Часть VIЛюдмила
1
Так получилось, что вчера утром Люда Грушина в Поморске защитила диплом и одновременно (час в час) раздружилась со своим городским парнем, студентом последнего университетского курса из хорошей интеллигентной семьи (библиотекарши и офицера МЧС), когда уже всё казалось слажено, сговорено, сживлено вплоть до ночёвок Люды в их квартире с согласия родителей.
Он ей послал эсэмэску: «Прости вдруг появилась другая люблю её» как раз в последние минуты стояния Люды возле экрана с электронной указкой в руке перед графиками её диплома «Спортивное коневодство».
Мобильник в заднем кармане её джинсов будто вибромассажёр смущал её, она едва сдерживала улыбку, наверняка полагая, что звонок от «него», что он волнуется, как там у неё защита, и они встретятся сегодня, по полной программе отметят знаменательный день – может быть, даже в кафе «У Мишеля» за своим любимым столиком возле барной стойки: она скопила денег от подработки на конной базе колледжа, могла позволить организацию «эпичной расслабухи для нехилой тусовки».
Счастливая, разгорячённая докладом в аудитории, прочла мёртвые слова эсэмэски в сквере у колледжа и что было силы швырнула телефон в кусты (правда потом нашла, удалила контакт с ненавистным именем, забрала мобильник как новый, ни в чём не виноватый) и на скамейке долго плакала, не стесняясь прохожих.
Слезы скатывались в уголки её губ, напомаженных до медной яркости, и слизывались по очереди с обеих сторон рта.
Если в любви силы её росли как на дрожжах, даже походка у неё стала воздушнее, игривее, и без сна – с приработком и учёбой – она могла сутки обходиться, глаза – наливные тёмные вишни – сияли улыбчиво день и ночь, – то после злополучной эсэмэски эта сила мигом истекла из неё, словно от прокола. Люда как будто стала меньше ростом, осунулась и потемнела лицом, глаза расширились да так и застыли в недоумении и ужасе. Она как бы ослепла, потеряла ориентацию, и ноги инстинктивно вынесли её от колледжа на мост через Двину, по которому пролегала «дорога домой к маме».
Ей бы идти дальше, но она залезла на стальной пролёт, долго смотрела на воду цвета закопчённого стекла, через которое наблюдают солнечное затмение, – только там, внизу, оставалось на Земле место для неё, такой же похолодевшей, текучей и безвольной, но для самоубийства требуется немало сил, которых у неё не осталось.
Это был пик её горя, выгорания, после чего она почувствовала приступ голода. В первой попавшейся кондитерской накупила разных пирожных. Шла, плакала и пожирала одно за другим.
Она вытерла слёзы, сладкий крем со щёк и вошла в парикмахерскую супермаркета на улице Беломорской.
Плюхнулась в кресло и слабым голосом заявила:
– Мне «пикси», лохматую такую и похулиганистей. И покрасить соответственно, ступеньками, ромбиками…
Волосы падали на пол словно и не волосы вовсе, а свинцовые бигуди её мыслей – с каждым клоком становилось легче.
Пальцы парикмахерши пробегали по голове, как бы перенастраивали мозговые извилины, расслабляли нервы будто на сеансе некоей власотерапии.
Тут вдобавок и – психотерапия подоспела тоже в лице парикмахерши, как человека интимной профессии, быстро распознающей настроение клиента, «входящей в положение» по женской части: догадавшись, в чём причина революционной решительности девушки, мудрая цирюльница рассказала свою историю измены.