Только её именной, родившийся на её глазах и выкормленный ею из соски пятилетний Гай, соловый (цыплячьего цвета) с сединкой – тельным пятном между розовых ноздрей – словно в изумлении от встречи замер, дался в охват и долго терпел «телячьи нежности»…
Её любимое «казацкое» седло не готово было для выезда: задняя подушка на крыле протёрта до дыр, вместо кольца для пристёгивания подперсья – проволока, но главное, подпруга порвана, держится на живой нитке, дёрни – и порвётся.
Никаких шорницких инструментов в подсобке не нашлось. Люда присела на чурбак, опять войдя в своё привычное состояние так некстати обуявшей её глубокой задумчивости, и не заметила, как от гаража через дорогу подошёл к ней Вовка-шофёр.
– Чего пригорюнилась, Людмила Дмитриевна?
Он с радостью услужил ей в починке – через полчаса принёс цельную, проклёпанную в разрыве подпругу, в то время как она успела сводить Гая на водопой, помыть и почистить.
Вскочив в седло, Люда принялась разбирать поводья.
Вовка держался за стремя.
– Слышь, а у тебя парень есть? – спросил он.
– Вот мой парень!
Люда похлопала Гая по шее.
– Это же конь!
С расстановкой, сквозь зубы и с недобрым прищуром Люда отрывисто произнесла:
– Это!.. Мой!.. Парень!..
И отпустила поводья.
Сзади, с того места, где стоял Вовка, всадница, как бы прорастая из мощных ног и мускулистого конского крупа, сливалась с животным в одно целое, так что восхищённый шофёр автобуса только и смог вымолвить:
– Кентавриха, блин!
Она ехала по селу небыстро, собранной рысцой (пассаж), чтобы себя показать, хотя встречные смотрели в основном на коня – цвета лютика и такого же блестящего, точно лакового, умытого, ухоженного, в избытке сил, но ей и этого было достаточно (хорошая лошадь хозяина славит; без осанки и конь – корова).
Она знала, что ладный конь всегда соперничает в красоте с всадницей и почти всегда выигрывает, если только она не одета в выездной костюм с цилиндром, облегающий и лоснящийся как и шкура чудесного зверя под ней.
Тогда они уравниваются в красоте, и на наезднице тоже задерживается взгляд или даже с неё и начинается любование этим зрелищем – женщина в седле, не в укор будет сказано гибкой, ловкой, смелой Люде Грушиной, одетой сейчас в жилетку с рубахой навыпуск, в шорты и вместо сверкающих сапожек – в стоптанные мокасины.
По дороге шедший навстречу Олег Владимирович, хозяин табуна, не удивился появлению всадницы в селе и не счёл за самоуправство самовольную поездку Люды, знающей где хранится ключ – в щели под наличником – чая её, дипломированную, видеть главным спецом в своей прокатной фирме, а так же помня, что она дочка любезной ему Александры Ниловны и потому тоже заслуживает всяческих поблажек.
Грудастая, объёмистая продавщица Нэля даже выбежала из-за прилавка на крыльцо, чтобы подробнее рассмотреть рысистое диво, с горечью сознавая, что ей никогда не взобраться в седло и не покрасоваться перед односельчанами вот так – с верхотуры укрощённого зверя.
Старостиха храма попятилась, оступилась в придорожную канаву и оттуда сначала себя перекрестила, а потом и проезжающую мимо неё Люду.
С горы у Чёрного дома заметил её режиссёр, вскочивший со своего походного трона, воспылавший творческим воображением до поэтических высот рыцарской романтики и срочно приказавший помощнице «догнать, остановить, повернуть, привести для беседы», ибо у него родилась идея пустить на заднем плане всадницу при чтении главным героем его фильма стихов: «Кто там скачет один, освещённый царицей лугов?…»
– Царица лугов, царица лугов! – шептал он, растирая щёки.
Но когда посыльная побежала вслед, то Люда (вовсе не намеренно) пустила Гая в полную рысь.
Застучали копыта, заскрипело седло, и сколько помреж не кричала «девушка, девушка, девушка», Люда не слышала, стоя в стременах, правила к реке, к груде свежих окорённых брёвен на постройке моста.
С приближением всадницы плотники оставили работу, вонзили топоры в брёвна и разогнулись.
Толя Плоский в честь знаменательного события снял кепку и тоже попытался вспомнить подходящие к случаю стихи:
На губках пунцовых улыбка сверкает,
А ножка-малютка вся в стремя впилась;
В галоп та-ра-та бегуна подымает
И тара-та-тара на нём избочась…
Конь под Людой разыгрался, расшалился, мотал головой из стороны в сторону, словно брал на испуг, готовый как бы забодать восхищённых плотников.
Долго кашлял и тёр слезящиеся глаза ошеломлённый видом укротительницы старый кавалерист Иван Павлович, даже пот его прошиб и слабость одолела, вынудила сесть и вцепиться руками в бревно.
Александре Ниловне гордым бы взглядом встретить отчаянную дочь, помня о своей отважной езде на мотоцикле в молодые годы, но матушкой сейчас владели опасливые чувства, она старалась не смотреть на дочь, страшась за неё, не разделяя её лихости: «Сломишь когда-нибудь голову со своими конями…»
– Ну, всё! Пока! – крикнула Люда, довольная произведённым впечатлением.
Голенастый коняга в пене и бурунах в одну минуту протаранил ржавые воды Умы от берега до берега; скрежеща копытами по гальке, выскочил на левобережную луговину, став там после купания на солнце оранжевым.
На просторе Люда ударилась в галоп, скрывшись за прибрежными кустами, и потом появилась вдали на хребтине холма, долго и, – по заросшей травянистой дороге – неслышно, полётной змейкой-паутинкой, мерцающей жилкой в глазу, колыхались они с конём в розовой пене облаков, в зелёной сгущёнке задичавших лугов, слившихся воедино по дуге холма…
Intro
– Кто это в гробу лежит? Пётр Афанасьевич?
– Петра Афанасьевича мы ещё в прошлом году похоронили. Это Иван Павлович…
– Да, да. Ну, как же, конечно. На днях он ко мне в гости пришёл. Мы выпили. Поспорили. А наутро звонок… Иван Павлович умер… Я удивился…
– Скоропостижно.
– А в гробу-то кто лежит?
– Иван Павлович!
– Что же, разве я Ивана Павловича не знаю! Выпили, он и говорит: вот у меня, говорит, нет ноги. И я ведь не страдаю об этой части тела, которая давно сгнила где-то в могильнике. Так же, говорит, и обо всём теле нечего страдать, ежели оно будет гнить. Без ноги я, мол, жив был. И безо всего тела тоже не весь помру. Тело у земли в могиле, душа – у родных в помине… Мы поспорили. Он ушёл… А утром мне звонят…
– Сердце не выдержало.
– А что это за дым у товарища в руках? И будто серой пахнет!
– Это наш окатовский священник отец Ларион.
– Что он тут делает?
– Отпевает Ивана Павловича. К встрече с Богом готовит.
– Так это Иван Павлович в гробу лежит?
– Он самый.
– Так, значит, вот что я скажу: прекратить немедленно!
– Тихо, тихо!
– Требую немедленно покончить с этим кощунством! Иван Павлович никакого Бога знать не хотел. В этом вопросе у нас с ним выходило полное согласие. Веришь ли ты в Бога, Иван Павлович? – спрашивал я его. Он отвечал: ни в какого Бога не верю, а верю в мать сыру землю!.. Кощунства не потерплю!..
– Господин Альцгеймер разбушевался…
– Отведите его в сторонку.
– Зачем приглашать больного человека?
– Попробуй не пригласи. Проходу потом от него не будет.
– Требую прекратить издевательство над покойным!
– Тихо, тихо! Родные так решили.
– Воля покойного – закон!
– Родные так решили.
– Предатели! Никакого Бога нет!
– Вам лучше будет на свежем воздухе. Пойдёмте. Сейчас вынос начнётся.
– Куда все пошли?
– На кладбище.
– А почему конь впереди?
– Иван Павлович в кавалерии служил.
– Какой Иван Павлович? Который с протезом?
– Тот самый.
– А в гробу-то кто лежит?…
Часть VIIБег Моллюска
Любовь – это скорее учитель, нежели долг.
1
Похороны встретить, и шапку не снять – сам помрёшь, – изрёк Нарышкин, стягивая с головы летнюю козырькастую шляпу фасона «Mauntime».
Пережидая похоронную процессию, чёрный угловатый «Ниссан-Турино», похожий на запоздавший катафалк, стоял на обочине трассы М8 у поворота на Окатово. В окна глядели новосёлы-москвичи.
– Откуда у нашего дублинца столь глубокие познания в русских народных приметах? – поинтересовалась Вита Анатольевна. – И что это вы столь пристально смотрите на мою шляпу? Надеюсь, к женщинам это не относится?
– У вас на шляпе чёрная лента. Вам простительно.
Варя возмутилась:
– Как вы можете спокойно наблюдать весь этот ужас? Шуточки отпускать? – и поторопила профессора за рулём. – Пап, поехали скорее отсюда!
Печальное шествие тянулось неспешно. Вначале прошёл большой рыжеватый конь под траурной накидкой, на котором сидела девушка с подушечкой наград покойного на руках. Потом протарахтел колёсный трактор. За ним тележка со спущенными бортами и открытым красным гробом, обложенным хвоёй. Далее шагал священник в окружении пожилых женщин. И напоследок под руки провели высокого старика. Он вырывался и что-то возмущённо выкрикивал.
Наконец минивэн тронулся, и через несколько минут на подстриженную травяную площадку перед Чёрным домом села Окатова стала высаживаться процессия живых, смеющихся, пахнущих духами и одеколонами, проделавших долгое путешествие в железной коробке на колёсах, тоже мало чем отличающейся от попавшейся им навстречу деревянной домовины ветерана, ибо тоже в любой момент могла стать последним приютом для её обитателей, если судить по многочисленным захоронениям на обочине трассы М8.
Вячеслав Ильич заранее, во время последней «санитарной паузы» в кустах переодевшийся в бежевый, на розовой подкладке, пиджак с засученными рукавами, в просторные белые брюки, теперь, вылезая из кабины, надевал на голову соломенную шляпу-котелок, напоминающую пробковый шлем путешественника девятнадцатого века. На ходу раскрывая ножичек, он устремился к очищенному от пыли веков особняку, принялся ковыряться в стене, рассматривать древесные волоконца на лезвии, пробовать на вкус, жевать – словно бы дегустировать. Выложив кашицу на ладонь, вполголоса произнёс: «Так и есть, поразительная абсорбция» (