способность впитывать влагу).
Могло показаться, Вячеслав Ильич вовсе не замечал выдающейся работы реставраторов, во всей красе открывших миру строение его мечты – янтарный дом, по аналогии со знаменитой янтарной комнатой, по крайней мере сходной с ней цветом наружных стен. Хотя, конечно, он признал чудесное преображение строения, немного даже смутился, однако эстетическое чувство, как всегда в его профессорской голове, приглушилось инстинктом химического исследователя.
Стоя на лужайке, в овеваниях дымка от шашлычной жаровни, пассажиры чёрного «Ниссан-Турино» тоже разглядывали деревянный бревенчатый особняк цвета сурепки (так они порешили после недолгого спора).
Варя хлопала в ладоши и подпрыгивала:
– Чур, слева это мой теремок.
Вита Анатольевна отозвалась густым меццо-сопрано:
– И в терем тот высокий нет хода никому!
– Ну, почему же никому? Так нечестно, – капризно возразила Варя.
– А в бельведере моя студия! – заявил Антон и крикнул: – Папуль! Как тут со звукоизоляцией?
Вовсе не решительным землепроходцем в своей колониальной шляпе выглядел сейчас Вячеслав Ильич, двигался вдоль стены с опаской, в полшага, сосредоточенно вслушиваясь в себя будто в предчувствии приступа тахикардии и потому не сразу ответил сыну.
А когда сбросил оцепенение, то постучал по брёвнам черенком ножа и крикнул в ответ:
– Часы с маятником в соседней комнате будешь слышать по ночам. Не стены, а резонатор.
– Нечестно! – в подражание сестре подытожил Антон.
Как Вячеславу Ильичу, так и Дому, казалось, было не по себе.
Дом будто стеснялся столь беззастенчивого разглядывания, страшился самоуправного натиска и окончательно замыкался в себе – совершенно обновлённый, не раз уже перерождавшийся со времён постройки в конце позапрошлого века.
Вячеслав Ильич, проходя по комнатам второго этажа под руководством линейного продюсера кинофильма «Осенний крик ястреба», не чувствовал никакого родства с этим «родовым гнездом», всё было закрашено, заклеено пластиком, выложено ложным паркетом, и окна были из полихлорвинила, и лепнина из алебастра, и мебель как в трёхзвёздочном отеле.
Делегация наследников постепенно рассасывалась.
Как Варя и хотела, за ней закрепили шестигранник в башенке.
Кабинет главного продюсера Нарышкина с раскладным диваном оказался по соседству.
Большую «залу» с широким итальянским окном отвели для проживания и научной работы хозяину и хозяйке особняка – Вячеславу Ильичу с Гелой Карловной.
Две угловые комнаты – Вите Анатольевне и Кристине с мальчиком.
Антон занял помещение во второй башне с выходом на бельведер.
– Через полчаса прошу на шашлыки. Отметим эпохальное событие, – распорядился линейный продюсер.
Кто-то «ваукнул» от восхитительного предложения, захлопал, кто-то рассмеялся, послышалось покашливание, все громко заговорили и стали расходиться по своим комнатам.
Вита Анатольевна с помощью нескольких проверенных актёрских приёмов опять навязала Геле Карловне свою любовь, подпорченную было ревностью Гелы Карловны к вологодскому попутчику-медведефилу, – Вита Анатольевна потащила её по лестнице на чердак, чтобы по всем правилам фэн-шуя сию же минуту начать очищение жилища от злых духов – звуком колокольчика и огнём факела из щепок, загодя набранных ею возле дома.
На чердаке женщины осторожно двинулись по доскам с переруба на переруб, образовав таинственное шествие с зажжёнными лучинами и звенящим колокольчиком, умолкавшим в особо опасных местах настила, и тогда Вита Анатольевна шипела на подругу:
– Не останавливаться! Не останавливаться! Звук должен быть непрерывным!
– Тут вроде бы церковь имеется, Виточка. Может быть, лучше батюшку позвать на освящение?
– Это, барыня, как вам будет угодно! Но начать надо именно с энергии янь. Она должна распространяться свободно, плавно.
– Почему именно янь, а не инь?
– Потому что день рождает вечер, а не наоборот. Они связаны неразрывно и находятся в балансе, понимаешь? И существуют благодаря друг другу. Повторяй за мной: день – ночь, утро – вечер, лето – зима, тепло – холод, бодрствование – сон, вдох – выдох, систола – диастола…
Так они шептались, звонили, помахивали горящими лучинами, пока не достигли самого тёмного угла чердака, после чего их мордашки появились в слуховом окне, и они по очереди принялись кричать в сторону собравшихся у праздничного стола внизу на лужайке:
– Славочка!
– Вячеслав Ильич!
– Поднимись сюда, пожалуйста!
– Здесь какие-то письмена, господин профессор! Вам будет интересно!
Сначала только кивнуть удосужился на их призыв Вячеслав Ильич, занятый вместе с двумя рабочими перетаскиванием аквариумов из микроавтобуса в дом, но вскоре тоже влез на чердак и подошёл к указанному женщинами стропилу.
На стёсе химическим карандашом было написано: «Николи нѣ было – николи нѣ будетъ. Матѳей Синцовъ, 1893 г.».
От волнения Вячеслав Ильич не мог попасть пальцем в кнопку фотоаппарата-мыльницы.
Припомнилось: слова на затеси заимствованы автором-дедом у плотника Нестора, создателя Кижей, кинувшего с этим присловьем свой топор в озеро Онег.
Приоткрылся характер деда – поэтический и одновременно тщеславный был человек, начитанный, сведущий в русской истории.
Понятный стал предок, даже более того понятный, чем если бы написал здесь на балке что-то самим собою сочинённое.
К такому вот веянию духа, к такой теплоте сердечной далёкого канувшего в Лету деда долго подбирался Вячеслав Ильич, можно сказать, с самого того дня прозрения в самом себе скопища тысяч поколений предков, как бы в один голос певших с небес печальную песнь в одно слово: «Помни!»
Началось со дня первого приезда сюда в Окатово в 1955 году с бабушкой, с её сказочных, на слух московского пионера, слов «волость, дровни, крестовоздвижение…»
С тех пор проделал Вячеслав Ильич предначертанный путь в поисках любой истины на Руси: уткой в небе стали для него архивы; яйцом в утке – чиновники, судьи, прокуроры; яйцом в море – Чёрный дом в селе Окатове, а иголкой в яйце – эта запись на стропиле, эти слова: «Николи нѣ было…»
Теперь ясно стало Вячеславу Ильичу, отчего в первую минуту не восхитил его обретённый лиственничный дворец, а захватило только здесь в пыли чердака от этих слов с «ерами и ятями», источавшими нечто кровное, тёплое, как рукопожатие из глубины времён или даже объятия с троекратным русским поцелуем и со слезами на глазах…
Волна староотеческих представлений о поиске истины (утка, яйцо, иголка), как всегда, конечно же, не смогла захлестнуть в душе Вячеслава Ильича и философские навыки.
Одновременно он стал копаться в гносеологических кладовых, в теории познания истины от Демокрита до Лоренца.
– Истина – это опытная подтверждаемость, – произнёс он вполголоса и нажал на спуск своей мыльницы.
Сверкнула молния на чердаке.
Вита Анатольевна прихлопнула ладони к лицу.
– Господи! Опять всё начинать с начала!
Вячеслав Ильич извинился «за учинённую разруху энергетической гармонии» и, оставив жриц восстанавливать баланс янь и инь, спустился к гостям.
Он сознавал за собой роль хозяина, но совершенно не ощущал в себе сути этого своего нового положения, и с виду тоже не вполне соответствуя обретённому званию. Ну, какой же мог быть из него барин, владелец родового имения, коли он на ходу, на подступах к праздничному столу раскупоривал банку «Джин-тоника» и, придерживая шляпу, жадно заглатывал зелёную пенистую жидкость, источающую крепкий запах можжевельника?
Из-за стола на него, кроме уже знакомых нам пассажиров «Малевича», с любопытством, смущением, недоумением смотрели: режиссёр фильма «Осенний крик ястреба» Литвак с вечным страданием во взгляде и с буйной седой растительностью на голове, напоминающей сахарную вату; справа от него – актриса Панова, то ли утомлённая съёмками, то ли слишком глубоко вжившаяся в образ несчастной героини фильма; слева от режиссёра – ассистентка Вячеслава Ильича биохимичка Настя, наоборот, сияющая, счастливая. Игриво изъяснялся с ней широколицый, брюхастый глава окатовской администрации Сергей Семёнович, отставной майор полиции. Невольно слушая слова главы, улыбался отец Ларион, одетый в праздничную ризу-фелонь с тяжёлым крестом на груди; восседал тут и осанистый Габо Бероев, к обычной для себя национальной шапочке сванури присовокупивший нынче ещё и черкеску с газырями и занятый теперь тоже, как и глава, только со своей стороны, обольщением одетой в ало-кислотную курточку умненькой ассистентки…
Вячеслав Ильич принялся пожимать руки гостей, опорожнённой банкой тоника как бы приглашая поднять бокалы, что все и исполнили.
Он снял шляпу и произнёс:
– Друзья! В результате архивных раскопок мною обнаружено: Синцовых в Окатове было четыре брата. Варлам. Павел. Антон. Матвей. Мы – от Матвея.
– Прямо как в Библии, – с лёгкой усмешкой проговорил Нарышкин.
– Очень, очень интересное замечание! – сказал Вячеслав Ильич и мгновенно промыслил что-то в себе.
Затем последовал собственно тост, оказавшийся довольно длинным и немного истеричным от воздействия тоника, – тонизированная получилась речь.
Бросало Вячеслава Ильича от идеи глобальной истории Фернана Броделя, от его храма человека – к генной инженерии Менделя и Ресовского.
То он сбивчиво излагал излюбленное учение Фёдорова об оживлении всех умерших предков, то наизусть читал отрывки из Евангелия о воскрешении Христа, после чего кинулся в рассуждения о семье и государстве в духе Энгельса и Лесгафта, опроверг одного и превознёс другого.
Наконец Вячеслав Ильич разразился длинным спичем в пику государству.
Он доказывал, что «историкам, кормящимся с рук тиранов и им подобных» ни к чему история одного-единственного человека.
Для придворных летописцев человек важен лишь как расходный материал, поэтому, полагал Вячеслав Ильич, собравшимся за этим столом только и остаётся, что «вырвать из лап государства ключи от наших личных историй, отпереть кладовые своих родовых знаний, исходящих из глубины веков и устремлённых к вечности, и на этой основе впредь выстраивать жизнь вообще всех людей на земле…»