И на том выдохся…
– За людей, друзья! За нас с вами! – произнёс Вячеслав Ильич.
Банка с тоником оказалась пустой, он швырнул её на газон.
Варя поднесла ему бокал красного вина. Он выпил жадно, несколькими агатовыми каплями запятнав полу пиджака и тотчас раскланялся, торопясь вывести пятно (быстренько прикинуть состав отбеливателя профессиональному химику не составило труда: перекись водорода, лимон, мыло)…
В трудах за микроскопом Вячеслав Ильич не заметил, как за окном на лужайке отпели застольные песни, отплясали лезгинку, отстрелялись фейерверками и в комнате-лаборатории появилась Гела Карловна.
Осторожно, чтобы не помешать склонённому над прибором Вячеславу Ильичу и не попасть под огонь творческого раздражения, она неслышно, на цыпочках скрылась за ширмой, уселась там за туалетный столик, набрала номер Виты Анатольевны и начала говорить с ней по телефону – вполголоса, переходя на таинственный шёпот, но очень радостно, местами даже вдохновенно.
Ничто вроде бы не предвещало вспышки неудовольствия Вячеслава Ильича: тяжёлый марш-бросок был позади, вокруг особняка кипела киножизнь, а он вдруг возмутился от сущего пустяка, от этого по-девчоночьи беззаботного шёпота жены.
– Сладкая парочка! – усмехнулся он. – Последнее время ты совсем перестала говорить со мной о своих переживаниях, впечатлениях… Она что, твоя духовница теперь?… Кто лучше всего знает тебя, если не я? Глубже пойму… Подробнее всё объясню… А вы с головой окунулись в какую-то лженауку с колокольчиками и лучинками… Смешно смотреть…
Гела Карловна прервала телефонный разговор: «Ну, всё, Виточка. Пока-пока» и, немного времени спустя, отозвалась из-за ширмы:
– Ты всё-всё знаешь про меня… Ты умный, проницательный… А мне нужно только сочувствие, молчаливое сочувствие…
– Понятно… Просто погладить как кошку…
– Вот, видишь, ты какой…
– Ладно, учтём.
Он опять облил своим дряблым веком жёсткую резину окуляра микроскопа, намереваясь продолжить ковыряться в своих суспензиях, но вдруг встал и принялся ходить между столом и ширмой.
– Женщина – сложное существо. Одухотворённое и, главное, вербально мыслящее, а ты впадаешь в какой-то примитив.
– Женщины по-другому мыслят, – доносился голос из-за ширмы.
– Не говори мне ерунды. Расовую теорию ещё приплети. Темы для мыслей могут быть иные, а сам мыслительный процесс совершенно одинаков. Ты же психиатр с высшим образованием и опытом!
– Я женщина. И уже не очень молодая.
– Может быть, тогда нам пора и на отдельных кроватях спать?
– Мне больно от этих слов.
– Ну, прости.
Он заглянул за рамку с китайским орнаментом.
Гела Карловна старательно вязала свою радужную кофту, совершенно не обнаруживая подспудного яда, да и не в её правилах было язвить кому бы то ни было.
– Боже!.. Ты спокойна словно каменный утёс! Гела! А мне не даёт покоя мысль: неужели всё лучшее в нас так примитивно объясняется химией мужского и женского слияния? И как только пересыхает источник, так начинается и разделение душ, и оно неостановимо…
– Это твои убеждения, Че, милый! Это ты у нас бескомпромиссный материалист-дарвинист. У всех случается такое. Ничего страшного. Знаешь, я всегда любуюсь пожилыми парами. Как они трогательно поддерживают друг друга, какой покой разлит в их душах…
– Ходячие мешки с костями. Чему тут умиляться? Разве что способностью женщины, умеющей удерживать возле себя мужчину до дряхлости.
– Это женщине дай Бог удержаться возле мужчины до глубокой старости. Поверь, это не так просто.
– Гела! А любовь?
– Но я люблю тебя, Славочка.
– Нет! Между нами в последнее время произошло какое-то роковое разъединение.
– Просто я стала немного другой, чем раньше.
– Но почему, Гела? Что я такого сделал?
– Ты ни в чём не виноват.
– Пойду прогуляюсь!
2
Двумя руками Вячеслав Ильич глубоко напялил шляпу, взял палку для селфи в качестве трости и появился на деревенской улице как раз в тот момент белой ночи, когда луна вышла из-за облака и её свет зажёг искры в кристаллах кремния на гравийной дороге.
«Что это вдруг я накинулся ни с того ни с сего», – думал Вячеслав Ильич. Он шагал неспешно и без особой цели, скользил взглядом по окнам в придорожных домах и вдруг остановился, будто перед невидимым препятствием, не доходя нескольких шагов до строения с вывеской «Магазин Габо». Вячеслав Ильич готов был сейчас даже с эзотерикой смириться, вопреки всякой антинаучности, даже ноосферную природу памяти признать, а за мозгом оставить лишь функции чуткого датчика наподобие миноискателя – до того сильным был сигнал-толчок в грудь, словно удар током (в продолжение недавнего напряжения с женой).
Перед глазами Вячеслава Ильича вдруг высветилась картина такой же ночи двадцатилетней давности…
Доски танцплощадки над береговым обрывом…
Смешная, нестрашная драка с парнями…
Сидение с местной медичкой под плащом на перекрестке трассы М8…
Тепло её тела, как оказалось, сохранившееся до сих пор в кончиках его пальцев…
Мягкость и влажность её губ, слитых с его губами…
Он стоял, обескураженный тем как долго хранилась где-то в запасниках мозга память именно об этой женщине, хотя их было у него много, но все их образы или быстро лопались как мыльные пузыри, или обсыпалось как рисунки мелом на стене, или принудительно, яростно стирались волевым ластиком…
А эта Люся за двадцать лет, как оказалось, вовсе и не забылась…
«Люся, Люся…»
Он сел на крыльцо, окружённый, комарами, лунным светом и зеленью – кустами и лесами водорослевой сочности.
Немного смущало Вячеслава Ильича, что после недавнего напряжённого разговора с женой прошло лишь несколько минут и совсем небольшое расстояние отделяло сейчас его от неё, будто бы она была близко, рядом, видела его и слышала его мысли, – требовалось оправдание…
«Просто встретиться. Посмотреть. Поговорить. Чего же тут такого особенного?» – думал Вячеслав Ильич, отмахиваясь от комаров палкой селфи.
И такое чувство было у Вячеслава Ильича, будто бы только в эту минуту закончилась для него поездка в «Малевиче», как бы вовсе и не родовой особняк был настоящим пристанищем и целью, а крыльцо этого бывшего медпункта.
Если там, в вожделенном доме деда, от подписи на стропиле прохватило Вячеслава Ильича ветерком строгой, требовательной памяти далёкого прошлого, то здесь затеплилась в душе близость явная, только руку протяни…
Отвлёк Вячеслава Ильича от разбора собственного душевного состояния голос из светотени: человек то ли пел, то ли декламировал (с приближением выявилась в нём ещё и нетвёрдая походка).
Вячеслав Ильич перестал махать палкой, чтобы не выдать себя, но глаз у коренного жителя села Окатова (а это Толя Плоский возвращался с поминок) был зорок, да и светлый пиджак на Вячеславе Ильиче приметно маячил в полутьме.
Толя подошёл, встал, покачиваясь, и долго с прищуром глядел на Вячеслава Ильича.
– Профессор!
Вызов был принят.
– Можно просто Слава.
Гуляка не уловил насмешки и вполне серьёзно, с протягиванием руки для пожатия представился:
– Анатолий!.. А вы и в самом деле профессор или так, между своими? Вот меня, к примеру, в селе и Фанерным зовут, и Хрустским.
– Нет. Я занимаюсь наукой.
– Тогда разрешите поинтересоваться, чем именно?
– Биоцеллюлозу изучаю.
– Это что такое за зверь?
– Этот зверь, к примеру, на лице исполнителя роли Иосифа Бродского в фильме, который здесь у вас снимается.
– Несерьёзно как-то. Кому этот грим нужен кроме баб да артистов? Мужику, работяге он нужен?
– Помимо мужиков и работяг есть много других людей в социуме.
– Вы там в своей Москве с жиру беситесь. Из бюджета деньги тянете.
– У нас частный капитал задействован.
– А частный капитал откуда? От мужика, работяги.
– Ну, экономика не столь прямолинейные выводы делает. Экономика – сложная вещь.
– Ничего сложного. У кого больше денег, тот и вор.
– Вы, я вижу, человек крайних убеждений.
– Да-да! Нет-нет! Всё остальное от лукавого!
– Завидую. А я вот, к сожалению, никак не могу выйти из рамок релятивизма.
– Это как?
– Это значит, я полагаю, что всё в мире относительно.
– Хм-хм, – молвил мужик и задумался.
Недолго пришлось пребывать в задумчивости окатовскому старожилу.
– Не скажете ли вы мне, – обратился к нему Вячеслав Ильич, – до того как магазином стать, этот дом не медпунктом ли был?
Нехотя переключился сельский философ на низменную тему:
– Ну, было дело.
– И тут работала фельдшерица Люся…
К этому времени Толя Плоский уже узнал в «деде с палкой», в «профессоре», лихого столичного драчуна, которому когда-то здесь, на берегу Маркова ручья, молодой ещё Толька отвесил хорошую плюху, да и москвич не остался в долгу…
– Никакой Люси тут никогда не работало, – ответил Толя Плоский и решил ещё больше запутать бородатого следопыта. – Никакой Люси тут отродясь не бывало. Работала Грушина Александра Ниловна. Это точно. Овдовела. Теперь замуж снова выходит. Мужик ничего, интересный…
– Даже так!
– Хороший мужик. С высшим образованием. Бывший технолог леспромхоза, – продолжал озвучивать версию о достоинствах собственной персоны окатовский бахвал.
Не подозревая подвоха, Вячеслав Ильич молвил с сочувствием:
– Ну, желаю ему счастья.
– Эх! Наше счастье – дождь да ненастье! – в сердцах высказал собеседник, вскочил на ноги неловко, едва не упав, и, не прощаясь, с бурчанием скрылся в темноте.
А Вячеслав Ильич приуныл: «Александра… Неужели память подвела?…»
Закончилась дискотека в клубе, молодёжь расходилась по домам.
Вячеслав Ильич сидел на крыльце, пока в полутьме не разглядел что-то знакомое в одиноко идущем длинноволосом парне.
Это был его сын Антон.
Вячеслав Ильич окликнул его, поднялся со ступенек, и они пошли вдвоём.