– Где побывал? – спросил Вячеслав Ильич.
– Папуль, да так, с одной девчонкой познакомился.
– Эй, паренёк! Да от тебя лошадкой пахнет?
– Представляешь, папуль! Целый день в седле! Девчонка – класс!
«Ну, вот, и этот туда же»…
По дороге Антон рассказывал о конной поездке, о шенкелях и галопах, со смехом жаловался на отбитый зад и попросил денег для оплаты завтрашних катаний.
Они разошлись на входе в особняк цвета слоновой кости: Вячеслав Ильич поднялся в свои «царские» покои, Антон – к себе в башню.
Гела Карловна уже спала, закутавшись, как всегда, с головой в одеяло.
Любящий прохладу Вячеслав Ильич устроился рядом под простынёй.
И вот тогда-то сквозь него, оказавшегося в состоянии полусна, на границе двух миров, откуда-то из недр холодного небесного свечения потянуло струйкой свежего льдистого ветерка, и словно цветком шиповника расхлопнулось перед его глазами это слово-звук: «ЛЕСЯ»…
– Конечно же Леся! А никакая не Люся. А-лек-сандра!.. Как он сказал? Александра Ниловна? Ну, вот так, так…
Вячеслав Ильич засмеялся, укутался и быстро утих возле похрапывающей жены.
Ему приснился хоровод женщин в туниках с колокольчиками в руках, как будто они танцевали среди колоннад Миносского дворца, сладостно пели и сводили кольцо вокруг Вячеслава Ильича. По обычаю античных времён груди женщин были полностью открыты, сжимались вплотную будто воздушные шары, доводя его сначала до высшей степени наслаждения, а потом и до удушья…
3
В просторном белом костюме из грубого льна с фиолетовым шейным платком и в бейсболке со сдвинутым назад козырьком утром следующего дня Вячеслав Ильич обходил сельские улицы одну за другой, неспешно, с внимательностью передового бойца какого-нибудь разведывательного взвода.
Прищуренным взглядом захватчика выцеливал и снимал «на цифру» одну за другой бывшие типовые избы-пятистенки.
«Да-с, – думал он, – в архитектуре русской деревни теперь ясно прослеживается эпоха сайдинга».
Мужики изощрялись в облицовке своих жилищ.
Один сподобился на обкладку фасада защитной пластмассой, другой уже и окна в стены врезал пластиковые, третий одевал бревенчатое строение в фиброцемент «под кирпич» целиком с хозяйственной пристройкой, а на крышу клал лжечерепицу…
Дома стояли разноцветные, казалось, даже от каждого веяло своим запахом.
Вячеслав Ильич снимал, не жалея зарядки, и в конце концов ноги вывели его опять к магазину «Габо», тоже преображённому благодаря достижениям новейших химических производств «под камень» как сакля.
Хозяин в поварском колпаке и белом халате стоял и курил на крыльце. Его смуглота, густая чёрная растительность на физиономии, нефтяной блеск азиатских глаз тоже являли селу Окатову нечто небывалое.
– Можно, я вас сфотографирую? – спросил Вячеслав Ильич.
– Да на здоровье, уважаемый. А если попрошу большой портрет сделать – сможешь? Не обижу, дорогой! Скинь на мой е-мэйл…
Вячеслав Ильич уже нетерпеливо снимал его и издали, и вблизи, и с колена, и с высоты поднятой руки, предвкушая замечательный кадр, и своей самоотверженностью заслужил особую любезность торговца – был приглашён на чай.
Сидя за столом в комнате с золотисто-зелёными обоями в три маленьких окошка, он вдруг признал в этом помещении жилую половину бывшего медпункта, кажется, даже кровать в углу стояла та самая, на которой когда-то давно провёл сорокалетний Вячеслав Ильич ночь с фельдшерицей Лесей.
Кажется, даже подушки были те самые, которыми они кидались друг в друга в минуту расставания.
Пришлось головой встряхнуть, чтобы избавиться от наваждения.
В ушах звонко застучало, когда в комнату вошла женщина, как будто та самая Леся, хотя чашки и сладости перед ним принялась расставлять жена Габо – русская, окатовская Катя, ставшая Фатимой после вхождения в дом осетина.
Как говорили злые языки, взята она была заезжим торговцем для прикрытия, для безболезненного вживания в чужой народ, что и произошло – Габо считали своим, а Катю-Фатиму видели только за прилавком или в машине во время поездки в райцентр по какой-то надобности, хотя оставалась она улыбчивой, довольной жизнью. Прислуживала Вячеславу Ильичу за столом вовсе не как скромная до призрачности коренная мусульманка, а свободно, даже несколько развязно, пусть и в чёрном платье до пят, в хиджабе до бровей.
Говорили, плётка всё-таки похаживала по её круглым бокам время от времени за своеволие, но чего только не домыслят бабы при недостатке точных сведений.
Выложены были полными белыми руками Кати-Фатимы перед Вячеславом Ильичом изготовленные пекарскими талантами Габо Бероева нуга – миндаль в сахаре, шакер-нукер из масляного теста с ванилью и конечно же осетинский пирог (гуыл) со свежей свекольной ботвой.
– Двадцать лет назад село выглядело совсем иначе, – сказал Вячеслав Ильич, осматривая со всех сторон кусок пирога в руке, словно кровью пропитанный.
Габо промолчал, только глянул на жену, позволяя ей высказаться о неведомой ему старине.
– Кто не пропал в пьянстве, так хорошие деньги привозили, – всё время двигая посуду на столе, словно в шашки играя, заговорила Катя. – Котлы установили, горячую воду на кухне, у иных и евроремонт. Но таких мало.
Розовая мякоть пирога оказалась горьковатой на вкус, прожилки хрустели на зубах.
– Я домов двадцать насчитал, с виду ухоженных, чистеньких, – с трудом пережёвывая кусок и опасаясь, что не сумеет сглотнуть, невнятно произнёс Вячеслав Ильич. – А остальное-то всё труха, запущено.
С чаем легко проскочило в горло.
Вячеслав Ильич заговорил бодрее.
– В любом социуме активная часть составляет процентов десять… Вот и у вас этот дом тоже издалека кажется будто из натурального камня выложен…
– В прошлом году обустроились. А раньше здесь медпункт был. Александра Ниловна хозяйство в порядке оставила. Следила. Пока в собственный бизнес не ушла.
У Вячеслава Ильича подкатило к горлу. Он произнёс сдавленным голосом:
– А где она теперь?
– Она теперь у нас главный строитель моста…
Он закашлялся до слёз. Перевёл дыхание. Прозвучал фистулой:
– А мост где?
– На городище. Сосны по краю кручи. Сразу за церковью…
4
…Только после напоминания Габо на крыльце он спохватился и записал его Mail.
Фотоаппарат закинул через плечо за спину.
Крест на храме оказался для Вячеслава Ильича удобным ориентиром, и только.
Он повернул бейсболку козырьком вперёд и почувствовал жжение на шее, хотя солнце светило спереди.
Морок сзади был столь плотным, что отражал, зеркалил.
Давление зашкаливало.
Откуда-то снизу, от селезёнки боль начала ввинчиваться в сердце – упорно, но терпимо.
Он развязал шейный платок и шёл, обмахиваясь им.
Остановился в виду жёлтых столбов будущего моста.
На утоптанном травянистом берегу, устланном стружками и опилками, змеились плети толстого маслянистого троса, и двое работников – мужик в белой кепочке и девушка на большом рыжем коне – до дождя намеревались успеть перетащить один конец троса на ту сторону реки, привязывали к упряжи.
Вячеслав Ильич поздоровался, спустился к воде, принялся пить и умываться, пока не полегчало.
Девчонка улыбалась ему как знакомому. «Не с этой ли лошадницей и закрутил Антон?» – подумал Вячеслав Ильич.
– Может, помощь нужна? – поинтересовался он.
– Папаша, отойдите! – строго потребовал мужик. – Не дай Бог захлестнёт.
Конь под управлением девушки в седле взбурлил медовую Уму и быстро выволок стальную змею на противоположный крутой берег.
«Остроумное решение, – подумал Вячеслав Ильич. – На тракторе бы не подняться».
Не застав здесь вожделенной Александры Ниловны, он решил было справиться о ней у мостостроителей, но доброжелательная девушка на коне оказалась вне досягаемости голоса, а к хмурому мужику с кривой ухмылкой на губах Вячеслав Ильич обратиться не посмел.
Первые редкие капли падали на землю, переворачивали щепки, окукливались опилками. Пора было возвращаться под крышу. Он начал одолевать подъём и на переломе тропинки едва не столкнулся с велосипедисткой.
Его в жар кинуло.
Он успел отскочить, а она вильнула так, что дальше под горку ехала поддерживаясь и тормозя ногами.
Он смотрел на неё.
Она оглянулась.
Не было никакого сомнения, что это и есть Леся, с которой он провёл ночь двадцать лет назад, хотя она была совершенно не похожа на ту большеглазую белолицую девушку с тоненьким носиком.
За это время, наверное, произошло с тем лицом несколько перемен, и вот одно из них обращено было теперь к Вячеславу Ильичу, тоже узнанному и с удивлением рассматриваемому.
Ему сразу же бросилась в глаза зрелая красота сильного тела этой женщины, обилие милости во взгляде, ласковой теплотворности во всём существе.
И она, несмотря на краткость и сегодняшнего узнавания, и того давнего единения, поняла, что ничего не закончено, надо готовиться к продолжению.
Подвела велосипед к брёвнам и стала скидывать строительные скобы из корзины на землю.
Скобы мерно и тонко звенели.
На Вячеслава Ильича напало что-то вроде испуга. Его погнал домой не только начавшийся дождь, но и нечто похожее на диабетический шок, когда резко падает уровень сахара в крови, слабеют ноги, темнеет в глазах.
Он тяжело взошёл на второй этаж своего жёлтого особняка и появился в комнате-лаборатории бледный, запыхавшийся.
Повесил на спинку стула мокрый пиджак и сел.
Среди фарфоровых чашечек и стеклянных мензурок вдруг обнаружил гриб подберёзовик величиной с пресс-папье.
Долго смотрел на этого представителя семейства Mуkota и, не оборачиваясь к ассистентке, спросил:
– Это что такое?
– Я думала, вам будет интересно.
– Уберите. И заканчивайте со своими сантиментами!
Он был так раздосадован, что Настя, протягивая руку за грибом, боялась как бы он не укусил, и потом тихо плакала в своём углу за компьютером, а он, со стуком двигая по стеклу лабораторную посуду, удивлялся своей гневливости, ибо ещё совсем недавно в пути до Окатова за рулём «Малевича» тешил себя мыслью о встрече с этой девушкой, специально отправив её вперёд, выпросив себе в помощницы на заводе «Х-прибор» у старых знакомых коллег в лаборатории. И вот теперь довёл её до слёз и, вместо того, чтобы утешить добрым словом, решил окончательно подавить.