На куске картона от упаковки джин-тоника чёрным жирным маркером Вячеслав Ильич написал, подражая Тому Ханту, приятелю микробиологу из Ноттингемского университета:
«Научное пространство!!!»
И ниже:
«Не влюбляться! Не ныть!»
Продублировал по-английски:
«No falling un love. No crying».
Скотчем приклеил картонку на стену перед собой.
Девушка затихла.
После долгого шумного выдоха Вячеслав Ильич приступил к исследованию пророщенных за ночь соскобов с маски актёра Глебова.
Можно было слышать шёпот Вячеслава Ильича над микроскопом: «Кутикула процентов двадцать пять… когезия на пределе… недостаток фибрилл…» – и прочие бормотания, малопонятные даже для его несчастной дипломированной помощницы.
Дождь кончился.
Вячеслав Ильич ухватил с вешалки длиннополый бежевый пыльник с погончиками, прострекотал вниз по лестнице и опять пошагал к реке.
Лицо его сияло, борода серебрилась. Хаер подхлёстывал. Он улыбался и раскланивался со встречными.
Из окна своего кабинета углядел его сельский «голова», догнал, вынудил выслушивать комплименты и сказал, что готовит материалы на присвоение Вячеславу Ильичу звания «Почётный окатовец», нужна автобиография профессора.
– Это для меня большая честь, господин… не припомню вашего имени…
– Только товарищ! Только товарищ! – испуганно воскликнул могучий чиновник, в смущении даже имя своё забыв назвать.
Весело, двумя руками пожав ему «лапу» и похлопав по мясистому плечу, Вячеслав Ильич пошагал дальше.
Возле клуба прислушался, как кто-то там настраивал старое хрипатое пианино.
Проходя мимо церкви, разобрал голос священника: «Помяни во Царствии Твоем православных воинов, на брани убиенных, и прими в чертог Твой…»
С крыльца магазина смотрели на него бабы-истуканы. Бровью не повели в ответ на его поклон, долго молча глядели вслед ему, ликующему.
5
Смел и решителен, как двадцать лет назад, спустился Вячеслав Ильич в своём парусящем пыльнике к строителям моста, собравшимся вокруг рокочущего и дымящего бурового станка.
Подошёл к Александре Ниловне сзади и негромко сказал:
– Вы, наверно, не узнали меня?
– Вас тут уже все знают, – не оборачиваясь, ответила Александра Ниловна после некоторого молчания.
– Соседями будем…
Она опять помолчала и, опустив голову, сказала:
– Надолго ли опять?
Игривость с Вячеслава Ильича словно ветром сдуло. Он не сразу нашёлся с ответом. Промелькнули варианты: «по крайней мере не на ночь…», «лето покажет…», «а может, и зазимую…»
Но не выговаривалось оттого, что он близко видел её упругую золотистую кожу на открытых плечах, маленькие крепенькие ушки и аккуратный, тщательно, словно на галстуке, завязанный узелок голубой косынки.
Несмотря на крики мужчин и треск мотора, она чувствовала его взгляд, понимала, что он разглядывает её в крайней близи, и сначала собралась защитно, но потом расслабилась, решив, что пусть поглядит, какая она старая, в сапогах, в линялом платье и сам отстанет естественным образом, на том всё опять и закончится, не начавшись.
Эта её размягчённость, похожая на податливость, наоборот, подействовала на Вячеслава Ильича разжигающе, он как бы узрел внутренний ласковый свет её тела, уловил её женский запах и, зажмурившись, томным голосом произнёс:
– Леся…
Она вздрогнула, повернулась и прямо посмотрела ему в глаза.
– Меня давно уже никто так не называл.
И долго смотрела на него, а он глупо улыбался, обнажая разреженные зубы.
Они стояли рядом, полностью переродившиеся (мышцы человека обновляются каждые десять лет, печень – каждый год, кровь – два раза в год и т. д.), ими прожито было несколько жизней вдали друг от друга, скинуто множество кож, забыто, унесено ветром как сухие листья, но отчего-то полносочной осталась в них та короткая, в одну ночь, жизнь, в которой произошло их впечатляющее слияние.
– Как будто вчера, – шепнул он ей и осторожно взял за руку, почувствовав по-женски сильную, мускулистую плоть предплечья под тонкой материей.
Она согласилась одним лишь тем, что даже не попыталась освободиться от его прикосновения, приняла как должное, а он опять думал, почему ни к какой другой женщине после таких же коротких встреч его не тянуло, как к этой Лесе?
– Мама! Я больше не нужна? – послышался голос Люды. – Поеду Гая покормлю…
«Узнает? Почувствует родное?» – мелькнуло в голове Александры Ниловны.
Никаких особенных перемен с приближением кровной дочки она в нём не выявила.
– Это ваша? Замечательная гусар-девица у вас есть! – только и сказал Вячеслав Ильич, незаметно выпуская её руку из своей.
У неё отлегло от сердца.
Ещё при первых слухах о его возможном приезде в село она решила, что не скажет ему про его дочь ради доброй памяти о погибшем муже – названном отце Люды, ради семьи её здешней окатовской и его той, московской.
И думала, что ей легко будет умолчать.
Даже вопрос примерно такой же от него ожидала: «Ого! Какая у вас дочка есть!»
И ответ был готов: «Есть, да не про вашу честь».
Однако на деле отговорка оказалась непроизносимой.
Она медлила, и уехать Люде не позволяла, и не удерживала (конь нетерпеливо переступал всеми ногами и, слюнявя, грыз удила).
Александра Ниловна была сбита с толку.
Люда заметила в ней что-то новое, какое-то духоподъёмное волнение, ставшее тотчас понятное ей как женщине.
Ветерком любви веяло от матери.
«Кто? Олег Владимирович? Или этот „барин“?» – думала Люда.
Олег Владимирович теперь каждый вечер заходил к ним в гости, вроде бы по делу, обсудить строительство, но вчера со своего мезонина Люда подслушала речи потрясающие – он обещал развестись и прийти жить к ним в дом.
На селе тоже говорили, мол, он «с Ниловной дурит».
И Люда решила, что мать сегодня находится под воздействием размышлений о своём будущем с Олегом Владимировичем.
«А этот – такой старый», – подумала она о Вячеславе Ильиче.
Дала коню шенкелей и ускакала.
6
Каждый день теперь после обеда, разложив по склянкам на проращивание очередную партию проб животворной слизи, заполнив новую графу в контрольной таблице соскобов биоцеллюлозы с маски-грима актёра, Вячеслав Ильич уходил «к мосту» со складной удочкой в руке. То просто сидел там на досках и ждал, когда Александра Ниловна приедет на своём «Харькове», то бросался поддержать тяжёлое бревно, а то и в самом деле закидывал на быстрину мушку и удил хариусов.
С появлением Александры Ниловны отирался возле неё, шутил несообразно возрасту, давал ей советы по постройке, а однажды даже исправил «восьмёрку» на её велосипеде. И всякий раз вблизи неё менялся в лице. Словно бы улыбается, а глаза будто плачут…
Олег Владимирович давно уже раскусил намерения Вячеслава Ильича – слишком явны стали его ухаживания за Александрой Ниловной, слишком часто он её фотографировал, хотя это и сердило её.
Все трое мужчин, вместе с Толей Плоским, были соперниками в своих притязаниях на эту ладную бабоньку с грудным голосом и глубинной какой-то звёздчатой милостью в глазах.
Прилюдно Вячеслав Ильич называл её как и все – Александра Ниловна, а наедине, провожая ли до дому, оставаясь ли вдвоём у костра готовить похлёбку для работников, – непременно «Леся» и шёпотом, легонько касаясь руки и умоляюще заглядывая в глаза.
По своему положению молодой, привлекательной вдовы Александра Ниловна в этой круговерти мужского внимания чувствовала себя уместно и достойно. Не поддразнивала, но и не охлаждала – поддерживала игру в пределах сохранения своего внутреннего покоя и мира между мужчинами, необходимого ей главным образом для лада в их строительной бригаде.
Толя Плоский настойчивее всех заявлял на неё права. Она укрощала его объявлением о дошедших до неё слухах про его артистку московскую (именовавшуюся Толей теперь не иначе как Вита-Дрита-Маргарита). Толя клялся и божился, что «ничего такого с ней не было», но всё равно мужику было решительно дано понять, чтобы он даже в шутку не подступал с лирическими намёками.
Сегодня Толя пришёл поздно. Через лоб и скулу у него пролегал яркий рубец.
– Не она ли тебя наохаживала, Анатолий? – смеясь спросила Александра Ниловна. – Москвички – они такие.
– Я мужик! Никто не посмеет! – проворчал Толя. – В подпол полез, а ступенька обломилась. Шрам на роже для мужчин всего дороже…
– Эх, Толя, Толя. Доведёт тебя бутылочка…
На более опасном расстоянии от сердца Александры Ниловны находился Олег Владимирович, ставший бы лучшим выбором для неё, будь он холостым или хотя бы разведённым, однако и в этом качестве он бы не принёс счастья милой вдове, ибо о разводе в селе Окатове и уходе мужа к другой, без скоропостижного отъезда новобрачных с глаз долой, дело никогда не обходилось, общество смертельно обижалось на подобных смельчаков, морально испепеляло.
… Поднимали конец сваи.
– Дедок, вы бы посторонились. Не ровен час брёвнышко сорвётся, а, дедок? – сказал Олег Владимирович, наливаясь кровью от натуги в захвате.
Плачущий взгляд у Вячеслава Ильича мигом сменился строгим профессорским, голос стал властным и звонким.
– Внучок! – выговорил Вячеслав Ильич, рывком заметно облегчая тяжесть для мужика и таким образом демонстрируя свою силу. – Может быть, и тебе удастся достичь сего чудного возраста. Хотя путь ещё ох как долог, внучок! Всякое может случиться. А я вот уже здесь. Может, и тебе повезёт.
– Это чего, угроза?
Зубы у Олега Владимировича сжались до скрипа, щель между губ искривилась непомерно, он распрямился, выпустил бревно, так что и Вячеславу Ильичу пришлось бросить.
Они встали грудь в грудь.
– Внучок! Ты не питаешь склонности к дедушке, поэтому не можешь понять его мудрых речений, – с ласковостью взаправдашнего дедушки произнёс Вячеслав Ильич.
– Умолкни! – с досадой буркнул Олег Владимирович.
С горьким наслаждением Вячеслав Ильич продолжал язвить.