– Внучок! В твоём возрасте жизнь ещё кажется бесконечно долгим будущим. Ошибаешься, детка! Жизнь – это очень короткое прошлое.
– Надоел, дед!
– Великое искусство, внучок, в старости быть молодым и иметь чувство юмора. В твоём возрасте оно бы тоже не помешало…
Толя Плоский ехидно посмеивался в стороне.
Когда в напряжённом молчании, сопя и ухая, они втроём опять принялась поднимать конец сваи, чтобы другой конец вдвинуть в скважину, то Вячеслав Ильич думал, откуда в нём прорвалось это скоморошество, сугубо мужицкое качество, которое никогда не проявлялось в нём ранее в городе, – всегда он был академически выдержан с людьми, тактичен и политичен, в общем, придерживался интеллигентного поведения, а попав в окружение сельских особей, вдруг сорвался на ядовитые пререкания.
Неужели дух деда Матвея, живущий в стенах «жёлтого дома», уже вселился в него?
Свая в очередной раз завалилась и рухнула на землю.
– Всё, господа! Финита ля комедия! – воскликнул Вячеслав Ильич и сложенной телескопической удочкой на песке изобразил схему подъёмного приспособления.
– Это triangulum, господа, – произнёс он по-латински. – Такими кранами ещё египетские пирамиды строились.
– Господа в семнадцатом закончились, – пробурчал Олег Владимирович.
– Извините, оговорился.
– А по-нашему это «козёл», – сказал Толя Плоский.
– Пусть будет по-вашему.
– Владимирыч! Едритвоюналево! – Толя Плоский даже своей ковбойской шляпой оземь ударил с досады. – Господин профессор совсем нам тут мозги запудрил. Куда погнали-то, Владимирыч? Концы-то хотели просмолить да рубероидом обернуть.
– Ну, так!
– Вдвое дольше простоят!..
– Колёса нужны. А у меня трактор не на ходу.
По этим репликам Вячеслав Ильич понял, что у мужиков возникла нужда в поездке за стройматериалами в райцентр.
Более Вячеславу Ильичу не требовалось прилагать в соперничестве никаких усилий. Поломка трактора «директора совхоза без совхоза» позволила Вячеславу Ильичу стать обладателем приза в их споровании – Александры Ниловны, всё это время поодаль у костра помешивавшей ложкой в котелке и с улыбкой слушавшей перебранку «петухов».
Теперь Вячеслав Ильич даже несколько подобострастно, виновато и торопливо заговорил о готовности сейчас же сесть за руль своего микроавтобуса и совершить эту снабженческую операцию.
Александра Ниловна сама вызвалась ехать в магазин, скорее всего потому, что не доверила бы денег даже Олегу Владимировичу.
Через полчаса влезла в кабину подогнанного «Малевича» и оказалась наедине с Вячеславом Ильичом.
Они пребывали в возрасте персонажей картин Рубенса, могучих стариков и зрелых женщин, только совершенно без целлюлита.
Она – баба-ягодка опять.
Он – в возрасте старого коня, который борозды не портит.
Разогнав «Малевича», он стал заглядывать в лицо Александры Ниловны, пытаясь определить, оценила ли она его победу в словесной дуэли с «директором совхоза».
Она уворачивалась, смущённо улыбаясь.
«Брачный танец, кажется, удался, – подумал Вячеслав Ильич. – Иначе бы она кому-нибудь из них скомандовала ехать помощниками».
Вырулив на трассу М8, он принялся с жаром говорить о том, что у него было много романов и когда они заканчивались, он решительно уходил. Но в его истории с ней оставалось что-то незавершённое. Он запах её помнил, все эти годы будто на запах шёл…
– Скажете тоже… Запах… Двадцать лет ни слуху ни духу…
– Что-то всё время тревожило. Я думал, это дом, родовое гнездо. Но вот вселился, и такое чувство, будто промах вышел.
– Родной дом. Какой же промах? Дай Бог всякому так-то.
– Как бы тебе это объяснить… Первая ночь здесь… Не спится… Ноги сами принесли в медпункту. А на другой день я уже там в НАШЕЙ комнате сидел. Габо меня чаем угощал. Всё как будто вчера было… И потом опять никакого покоя, пока тебя не увидел…
– Вот и успокоились.
– Да ты что! Тут только всё и началось! Работа на ум не идёт. Все кругом раздражают… Никак не думал, что такое нахлынет.
Рука Вячеслава Ильича, сухая, широкая, с перевитыми венами, легла на колено Александре Ниловне.
Немного подумав, она аккуратно сняла его руку с колена:
– Нет, этого больше не будет…
Он почувствовал слабинку, обнадёжился, выпрямился и озорно надавил на педаль газа.
«Никогда не говори никогда, Лесенька – на небо лесенка», – думал он.
А она думала: «Чует дочку, чует…»
7
Угловатый «Ниссан-Турино», не сбавляя скорости, кренясь и поскрипывая рессорами, весь угольно-чёрный, мчался по трассе М8 в цветном мире трав, лесов и облаков – белых, серых, голубоватых, перекрученных, раздёрганных разными высотными ветрами – предвестниками непогоды.
Александра Ниловна заправляла волосы под платок, покашливала. Вячеслав Ильич то тёр переносицу и теребил бороду, то резко выдыхал и морщился как от боли.
Наконец решительно свернул на обочину.
Микроавтобус остановился.
По кожаному сиденью Вячеслав Ильич подскользнул под бок Александре Ниловне, обнял её и своим усатым ртом достиг её губ, оказавшихся вовсе не соответствующими цвету.
– Холодные губы! – вырвалось у него. – Хорошее название для романа!
Александра Ниловна поправила платок и сказала с усмешкой:
– Вот бы почитать. И про вашу жену тоже.
– С женой по закону, с тобой – по любви!
– Так уж сразу и по любви.
– Почему сразу, Леся! Наша любовь двадцатилетней выдержки!
Она захватила его руку, то ли в предупреждение о нежелательности продолжения, то ли встречно, и тихо сказала:
– Поехали, а то магазин закроется.
Ничто не предвещало решительного отказа, и Вячеслав Ильич так широко и всеобъемлюще улыбнулся, что даже подглазья убрались и узкое сухое лицо стало шире и мягче.
Он неспешно перелез обратно на водительское место, вырулил на асфальт и заговорил как о деле решённом, что страсть сильнее его, что никогда не следует сожалеть если человека обуревают глубинные чувства, это органическое свойство любого…
Александре Ниловне нечего было возразить.
И не далась она сейчас на обочине лишь потому, что её смущали приметы присутствия других женщин в машине: шлёпанцы, оброненная шпилька, пакетик с влажными салфетками – не такие, впрочем, и важные преграды в сравнении с тонким остаточным ароматом дамских духов. (Полчаса спустя, когда она, стоя в салоне машины, принимала рулоны рубероида и запах смолы перебил «Шанель», эта решающая преграда исчезла…)
Александра Ниловна ловко, споро укладывала товар на сиденья, низко нагибаясь, и в какую-то минуту сквознячок колыхнул её платьем. В тот же миг в Вячеславе Ильиче мореход взыграл, умеющий обращаться и со стакселем, и с гротом при команде «руби паруса».
И учёные степени, и музыкальность с поэтичностью (мог с листа играть на фортепиано и читать наизусть всего «Онегина»), философские глубины и выси, способность к научному познанию мира – всё это словно катапультой отстрелилось в нём.
Он самозабвенно действовал с решительностью солдата в самоволке, совершая то, что в глазах ребёнка кажется борьбой или удушением, да и на взгляд большинства людей не имеет какого-либо эстетического значения как бы ни пытались доказать иное постановщики «постельных сцен» в кино или, с сугубо познавательными целями, составители «Камасутры». Все эти зрелища творят в душе скорее лишь недоумение, впрыскивая в кровь зрителя или читателя нечто тлетворное, как сок райского яблока, и взывают к безумию, к бормотанию: «Мы не принадлежим себе! Мы обязаны делиться друг с другом. Любовь нельзя отвергать. Откажешься – умрешь с голоду. Надо слушать голос собственной души…»
Он целовал её в плечо, в шею, и ей было нисколько не щёкотно.
Там, где он припадал губами, грело, и словно от горчичника волна жара проникала вглубь…
Она изумлялась тем чувствам, которые в нём возбудила.
Когда всё закончилось, отвернулась, поджала губы.
Потом они легли рядом между креслами…
Двадцать лет назад после такого же действа он помнил себя смеющимся, полным жизненного огня, игривым – подушками кидались друг в друга – теперь же требовалось полежать, отдохнуть.
Уже подбиралась к нему мысль, что никакого продолжения не состоится и это, может быть, к лучшему, но её тело, плотно прилегающее к нему, постепенно становилось как бы его собственностью, добычей особой ценности, радовало как трофей.
Он обнял её, опять начал пробегать руками от лица до паха, и оказалось, что вина ещё в избытке, и хмель опять ударил в голову…
На обратном пути до Окатова он рулил рассеянно, ехал не спеша, шутил. Поглядев на себя в зеркало сказал:
– Твоя попа гораздо симпатичнее моей физиономии. И ты такая опытная!
– Не ври давай, – сказала она.
– Опытная женщина, Лесенька, – это та, которая умеет притворяться неопытной.
– Ну, уж тебе, такому опытному, как не знать.
В Окатове, выгрузив у строящегося моста рубероид и банки смолы, Вячеслав Ильич, как знатный химик, ещё некоторое время руководил пропиткой свай, а потом уехал.
8
Опустошённый гераклическими подвигами (поднятием брёвен, исполнением первой библейской заповеди, выгрузкой рубероида) Вячеслав Ильич загнал «Малевича» на стоянку и сел на диван-качалку перед Домом, чтобы перевести дух и осознать своё новое положение. Снял бандану, выпростал хвост из резинки, растряс волосы, задумался… На небе с юга, где-то близко за лесами вырастала стена из гигантских серых валунов, оттуда несло сухим жаром словно от каменки. И так же как в банной парилке расслабляло тело, размягчало мозг, лишало Вячеслава Ильича способности методично мыслить.
Он утирал пот с высокого шарообразного лба, обсасывал солёные усы и не чувствовал ничего, кроме жалости к жене, может быть, даже своего рода любви, всколыхнувшейся и сегодня, как всегда после его очередного увлечения.
Не то же ли раздвоение личности происходило сейчас с ним, убеждённым одножёнцем в отличие от азиатских сладострастников? Не находился ли и он под воздействием своеобразной шизофрении – похотливой?