По следам подков он спустился в ложе оврага.
Ток дождевой воды вывел его к Уме, прямиком к облизанным ураганом, словно костяным, новеньким опорам моста и, к его великому удивлению, со стороны левого берега.
Он приближался к стройке, радовался спасению, но никак не мог вспомнить, где и когда, совершенно одуревший от горя и джин-тоника, он перебрёл Уму?
Доски на мосту были набросаны в одну нитку. Он шёл как будто между вышек по проводам электропередачи.
Грязный и мокрый постучался в дом Александры Ниловны.
– Можно, я у тебя…
– Заходи…
Выглядел он неказисто, в подтёках сажи на лице от пребывания в лесной избушке, с мокрыми спутанными волосами, космами свисающими на глаза.
Будучи отведён в баню, думал там о покойном муже Александры Ниловны, перебирая его одежду – спортивный костюм, трусы, носки, и вспоминал, в обычае ли русских людей хранить вещи усопшего. Представлял, если бы он умер и жена предложила какому-нибудь приходящему «другу» его одежду, в том числе и нижнее бельё…
Куртка и штаны были коротки, он смотрелся смешно и жалко, когда чистый, пахнущий травяными настоями вошёл после бани в дом Александры Ниловны и сел за стол под портретом бывшего хозяина в чёрной рамке.
Некоторое время поглядывал на фото, как бы молча беседуя на тему бренности бытия, быстро привык и перестал видеть в портрете живую бессловесную душу. Фото в рамке стало для него одним из предметов интерьера вместе со снимком дочки Александры Ниловны и картины «Утро в сосновом бору».
Он объявил себя голодным как пёс и ел всё, что она выставляла перед ним, предвкушая грядущее удовольствие с ней в чистой постели, а не на полу его минивэна, как это получилось в первый раз.
«Прекрасно! Будет как двадцать лет назад», – думал он, куском хлеба подчищая тарелку с жареной картошкой.
Изливал душу:
– Представляешь?! Захожу в спальню, а она с подругой под одеялом. Анекдот, да и только! Кошмар! Двойная измена! Натуральное извращение!
Но вместо ожидаемого сочувствия Вячеслав Ильич услышал от Александры Ниловны укорливые слова:
– Вот до чего вы женщину довели!
Он замер, не донеся ложку до рта:
– Я?
– Ну, а кто же ещё!
– Да это всё Вита! У неё в этом вопросе сдвиг по фазе! Она на оба фронта действует. И с мужчинами, и с женщинами. Театральные нравы! Вот я же не лягу с мужиком. Под страхом смерти не лягу!
– Вы не ляжете, а кто-то и ляжет. И ничего!
Опять вышла у Вячеслава Ильича заминка с поеданием картошки. Он ожидал услышать ответ женщины патриархальных представлений, а перед ним, оказывается, сидел человек вольной мысли. Пришло понимание того, что он её совсем не знает. И решено было Вячеславом Ильичом держать себя с ней не как с сельским жителем косных убеждений, а как с ровней.
Он принялся излагать передовые знания о любви, рассуждать о духе любви, летающем где угодно и осеняющем людей независимо от пола – и в когортах римских легионеров, и в лагерях женщин-заключённых, – рассказывать о племенах со странными традициями, вспоминать знаменитых женщин-любовниц.
– Всюду любовь! – воскликнул он.
– Ну, вот, а вы жену готовы с грязью смешать.
– Так ведь это жена! Это совсем другое! В своей семье я этого не потерплю!
– Насильно мил не будешь.
– Это ты обо мне? То есть я ей не мил и потому она затащила в кровать свою подругу?
– Наверно, им хорошо вместе.
– Ты же ведь так не сделаешь? Ты же со мной, а не с какой-то тётей Дусей.
– На старости лет женщины сходятся и живут под одной крышей.
– Надеюсь, только из экономических соображений.
– Скорее всего по приятности общения.
– Но ведь не в одной же кровати старушки спят?
– Всяко может случиться в долгие морозные ночи.
– Ты меня удивляешь!
– Положить ещё картошки?…
По селу уже разошёлся слух о присвоении Вячеславу Ильичу звания почётного жителя Окатова.
Александра Ниловна завела разговор об установке на окраине села памятника красным партизанам взамен старого, проржавевшего, и попросила Вячеслава Ильича посодействовать перед властями.
– Политикой решила заняться. Неблагодарное это дело. Лучше крест поставь. Это примиряющий знак, – сказал Вячеслав Ильич.
– У нас церковь уже построили.
– Крест поставить надо именно на месте боя. Знаешь, выражение «крест поставить на чём-то» – значит покончить с этим раз и навсегда…
– Ты верующий?
– Мой Бог – свобода. Я верю в предбожеское состояние вселенной. Оно доказывается научно.
– Я не особо верующая…
– Дело не в вере, а в символике. Насчет креста я бы с Главой поговорил. А красные партизаны моего деда извели. Я даже на его могиле не могу памятник поставить, не знаю где она, закопали как собаку, а тут – каким-то разбойникам. Извини…
Когда он снова ринулся к её телу, её рука, сжатая в кулак, оказалась между ними и упёрлась в его грудь, давая понять, что теперь если он захочет к ней в спаленку, то лишь после разговора с главой…
«Ты мне – я тебе… Взял – отплати… Молодец баба!» – думал он.
«Мужчина целеустремлен ДО, а женщина – ПОСЛЕ…»
«У неё явный комплекс вдовы. Каждого мужика – в дело… Вот и я пригодился…»
Предчувствие конца ещё было не явным. Не время ещё было признаваться самому себе, что вряд ли у них что-то получится дальше, но печаль очередной потери уже подбиралась под самое сердце, разливалась горечью в душе, «затормаживала процесс выбросов тестостерона в кровь»…
Утром в туманных сумерках Александра Ниловна растолкала Вячеслава Ильича, крепко спящего у неё под боком. Сквозь сетку на окне ей послышались шаги по дороге, совсем как дочерние.
– Людка идёт!
Александра Ниловна ловко вытащила сетку из рамы.
Полусонный Вячеслав Ильич мгновенно проникся её испугом, торопливо, покорно полез ногами вперёд, спрыгнул в крапиву, поймал выкинутую комом, высохшую и почищенную одежду.
– В сарае переоденешься!
И захлопнула створки.
Через щель в сарае Вячеслав Ильич разглядел вовсе не дочку Александры Ниловны, а совсем незнакомую женщину с корзинкой на локте, видимо собравшуюся по грибы в опережение товарок.
«Ошибочка вышла», – решил Вячеслав Ильич, натягивая джинсы, футболку с надписью «She loves you», и потом задумался, сидя на чурбаке для колки дров, как на плахе эшафота.
Он думал: возможно ли порвать цепь любви?
Каждый раз, словно пьяница, как и этим утром после обретения рассудка, после выветривания из души «запаха женщины», находясь в состоянии любовного похмелья, он и сейчас в сарае думал об этом демоне любви.
Прибегал к своим обширным биохимическим познаниям и начинал рассуждения с того, что если любитель вина для опьянения должен влить его в себя, то питающий слабость к женщинам уже носит это вино в крови с рождения и называется оно «тестостерон».
Если гуляке алкоголическому достаточно отказаться от возлияний и он обретёт свободу от своего монстра, то «гулёне» эротическому невозможно каким-либо усилием подавить брожение в крови наподобие спиртового, «градусы эро» стихийно ударяют в участок мозга в районе гипоталамуса и копчика – беспрепятственно, предательски расслабляют каверозные вены в паху, и это фатально как дыхание.
Для получения сколько-нибудь внятного ответа на вопрос о возможности любовного контроля Вячеслав Ильич готов был даже на время признать так называемую духовную сферу в жизни человека, постулат силы воли, самодисциплины.
Было время, когда он читал мантры йоги, молитвы отцов Церкви, труды философов-аскетов и в забытьи собственных биологических трудов некоторое время ощущал себя независимо, но как только мелькал на экране телевизора образ красивой женщины, слышался за окном девичий смех или жена поворачивалась каким-то соблазнительным боком, так всякие защитные духовные конструкции осыпались, стеклянный купол, испещрённый охранительными цитатами, разбивался маленьким молоточком под черепом, эйфория овладевала, совершенно бредовые, бессмысленные отрывки речей срывались с языка при сближении с женщиной, и начинался очередной сладострастный запой.
Как очиститься от любви, от стыда и страха, избавиться от этого унижения, от этого рабства?
Или мы обречены?…
Вячеслав Ильич принялся очищать щепкой грязь с рантов своих трактороподобных «Катерпиллеров».
За стенкой сарая в курятнике прокричал петух. Квочки отозвались сонно, сердито и замолкли, видимо, опять заснули, закатив свои зрачки под белые плёночки.
В дверном проёме были видны текучие массы тумана, будто дым с пожарища.
Сгустки ввивались внутрь сарая зримо, ощутимо, будто и вправду дымовые, овевали лицо Вячеслава Ильича, разгорячённое недавним сном, только и разницы было что в запахе – не жжёным деревом наносило, а чистейшим озоном – тоже дымом, но космическим.
Умывание туманом было весьма кстати. Вячеслав Ильич с удовольствием морщил большой покатый лоб, подставлял впалые щёки, жмурился, разминая устрашающе набрякшие подглазья, смаргивал капельки влаги со светлых, прореженных временем ресниц.
Ему вспоминался ураган, поваленный лес шириной с железнодорожную полосу отчуждения, собственное погребение под ветками рухнувших деревьев, высверк молнии, словно разделочный нож охотника вспоровший кору на осине…
«Приехали», – думал он.
Intro
…Чёрная весть об измене супруга накрыла Гелу Карловну во сне, примерно в тот час, когда Вячеслав Ильич подступал к женским прелестям Александры Ниловны в домике у Маркова ручья.
Сон был такой: будто бы Гела Карловна плавала в море, прозрачном, словно жидкий хрусталь, в маске и с дыхательной трубкой. В колыбелях водорослей нежились красные морские собачки, юркие песчанки, прозрачные гуппи, доверчивые настолько, что позволяли дотронуться.
Гела Карловна буквально купалась в блаженстве и вдруг почувствовала, как её объяло холодное течение, вода помутнела и вместо ласковых рыбок перед глазами возникли медузы – дисковые, купольные, перистые. Они сжимались вокруг до состояния планктона и жгли-жалили так, что пришлось вырвать трубку изо рта и отбиваться…