«Каким ты был, таким остался», – звучало в её голове.
К сожалению или к счастью, она не могла безоговорочно называть неверностью или изменой его сближение с другими женщинами, поскольку её саму он мастерски удерживал в самом центре своего внимания, всегда преподносил как любимую жену.
Вячеслав Ильич был из тех немногих сладострастников, кто, можно сказать, изменял умело, никогда не доводил дело до скандалов, не позволял вторгаться временным женщинам в его единственное и неповторимое супружество и особенно гордился тем, что ни одной посторонней фемины ни разу не было в их семейной спальне, так что Геле Карловне, поставленной в положение безраздельно царящей в брачном пространстве, оставалось только со скрытой усмешкой наблюдать за его уловками. То после похода в тренажёрный зал от его спортивного костюма совсем не пахло потом. То после бассейна плавки оказывались сухими. То он при её появлении резко обрывал телефонный разговор…
И начиналась тогда в жизни Гелы Карловны чёрная полоса, преодолевая которую она в полном согласии со своим нордическим характером не позволяла себе не то чтобы выреветься в одиночестве, на даже и всплакнуть.
С каждым годом сопротивляемость души ослабевала, трещина становилась всё глубже, сознание раздваивалось необратимее. И сегодня (когда-то этот момент должен был наступить) после недобрых речей за столом, после «укола воздушным поцелуем», Гела Карловна вдруг вовсе оказалась не в силах контролировать узор.
В голове её вдруг возник хаос.
Она потеряла власть над рукоделием. Помимо её воли спица подцепила жёлтую нить, полностью разрушая гамму, и положила начало вязке какого-то шнура, а вовсе не кофты…
(Тут надо сказать, что в этот миг Вячеслав Ильич на берегу Умы коснулся пальцами оголённого запястья Александры Ниловны.)
Одновременно и далёкий гром колыхнул пространство над селом, хотя ничего ещё не предвещало бури, – и небо над Окатовом было ещё чистое, и воздух сухой, и жар лёгкий.
Разве что песок на дороге ветерком начал уже собираться в струи и их порывистые броски напоминали бег стаи крыс в представлении Гелы Карловны, застывшей в созерцании столь для неё омерзительного зрелища.
3
Она вздрогнула, сегодня, в эту минуту, вдруг ясно расслышав в обычном утреннем крике соседки напротив «здравствуй!» созвучное литовскому «лабас», и испытала прилив счастья.
Звук родного языка перенёс её из обители страданий в пределы чистой детской радости.
Душа её желанно перепорхнула из этого хмурого деревянного села на родную улочку в каменном Вильнюсе с названием Замковая, изогнутую, круговую, будто велотрек, и такую узкую, что с балкона на балкон можно руку пожать.
– Labas ritas![8] – откликнулась она напевно, с удивлением обнаружив в себе забытую родную интонацию понижения в конце фразы и испытав приятное ощущение в гортани от колебания давно не троганных национальных струн. После чего под пальцами у неё сам собой из петель стал складываться уже не шнур, а настоящий западно-литовский жемайтийский узор крест-накрест (жёлтый на красный).
Соседка кричала ещё что-то, повторяя: «Хорошо, хорошо», а Геле Карловне слышалось «барбершоп», и она принялась напряжённо вспоминать, что это значит по-литовски. Время от времени от чрезмерной сосредоточенности её сотрясал озноб, она вытягивала губы трубочкой, шумно дышала носом, а спицы мелькали в режиме форсажа.
«Барбершоп, барбершоп», – сверлило у неё в голове…
За столом по-прежнему сидели Варя, Вита Анатольевна и Кристина с Коленькой. Оставшийся неизрасходованным в схватке с Нарышкиным запас сценической энергии Вита Анатольевна переключила теперь на мальчика.
– Знаешь, пацан, какую роль я исполняла в пьесе «Красная Шапочка»?
– Бабушки?
– Мимо, умник!
– Дедушки?
– А хочешь – волка!
Оскалившись, она обнажила обе пластмассовые челюсти и умело зарычала во всю мощь своего горла, разношенного и прокуренного до самой диафрагмы.
Подголоском к этому геликону зазвонил телефон Вари – отрывком из «I will always love you» Уитни Хьюстон.
Эта дикая какофония за столом вынудила Гелу Карловну, полностью захваченную изысканиями значения слова «барбершоп» в лексике своего коренного этноса, ещё старательнее трудиться над шерстяным крестом, болезненно кривить лицо и по-цыплячьи подбивать себя локтями под бока.
Позвонил режиссёр Литвак. Он так громко говорил, что всем было слышно.
– Варвара! Ты же знаешь, я принципиальный противник мата в кинематографе!
– Борис Михайлович, позвольте, но в сценарии совсем нет мата.
– А представьте себе, милая, какой мат будет стоять в кинозале при демонстрации этой сцены кладки печи!
– Что же в ней не так?
– За год гениальный герой нашего фильма перенял в деревне все повадки русского мужика! В его письмах глаза разбегаются от крепкого словца! А тут он подносит кирпичи печнику и мямлит, как выпускница Смольного!
– Ну вот, теперь подавай вам ругательства. Откуда мне знать? Ну, всё! Всё! Сейчас поищу в Интернете…
Она открыла ноутбук и нырнула в тенёта всемирной паутины…
А Гела Карловна уже расплывалась в блажестве, глядя, как мимо дома медленно ехал лесовоз, что само по себе никогда бы не привлекло её внимания. Но сейчас она увидела сидящего враскорячку на брёвнах дедушку Йонаса.
Он махал ей рукой и кричал, что из всего этого леса построит дом в городе Котласе, что между Вильнюсом и Каунасом. Помахать бы Геле Карловне ответно, а она, почувствовав себя девочкой в далёкой лесной ссылке, решила поиграть с дедушкой в прятки. И так далеко улетела в пространстве и времени, что никакого воздействия на неё не произвёл смех-гогот раздражённой Вари, сделавшей открытие в языкознании: она, видите ли, обнаружила, что все матерные слова в русском языке начинаются только с половины букв русского алфавита, то есть весь алфавит можно разделить на пятнадцать чистых и столько же нечистых…
Гела Карловна выглянула из-за перил.
Кабина лесовоза давно скрылась за поворотом, а брёвна всё тянулись и тянулись, и сидели на них уже совсем незнакомые люди. Она испугалась, опустила корзинку с колен и стала прятаться теперь вдобавок и от Виты Анатольевны, в которой всё ещё бродил воинственный дух, хотя в схватке с Нарышкиным она и оставила за собой последнее слово. Со всей своей нелюбовью к детям актриса принялась изливать это своё неприятие на бедного Коленьку стишками чёрного юмора.
До Гелы Карловны её голос доносился будто из диджейской приставки Антона – воспроизводимый задом наперёд, завывающий…
– Маленький мальчик нашёл акваланг. Плохо прикручен был старенький шланг. Быстро водичка надула живот. Дня через три синий трупик всплывёт…
Эта дикая стихотворная история озадачила Коленьку. Он перестал жевать и мрачно задумался, что весьма польстило Вите Анатольевне как исполнителю.
– Так он что, утонул? – спросил наконец Коленька.
Вита Анатольевна от восторга принялась бить в ладоши, и Геле Карловне показалось, что при этом она смотрит на дорогу и аплодирует чему-то происходящему там. Выглянув из-за перил, Гела Карловна увидела всё тот же пучок тянущихся брёвен и на нём Вячеслава Ильича с женщиной в обнимку. Он махал Геле Карловне палкой для селфи и что-то кричал.
Гела Карловна опять нырнула под прикрытие точёных балясин. В попытке вовсе потеряться из виду сползла с кресла на пол, и тут подол платья Виты Анатольевны, такого знакомого, сшитого Гелой Карловной специально для поездки сюда, в Окатово, завис сбоку от неё.
– Ты чего там потеряла, подруга? Пойдём на съемки поглядим. Как там наш режиссёр – слева стульчик, справа я, постановочка моя…
Поймав брошенный на неё снизу едва ли что не гневный взгляд, Вита Анатольевна решила не настаивать и со словами: «Моя Гелочка сегодня не в духе», – удалилась, дав напоследок Коленьке лёгкий подзатыльник…
Сквозь частокол ограждения Гела Карловна увидела, что дорога чиста.
Она снова устроилась в плетёном кресле. Её знобило и передёргивало. Теперь не только локти помимо её воли надавливали на бока, но ещё и ноги сжимались, коленка била о коленку, и в голове не выключалось: «Барбершоп, барбершоп…»
Варя подошла и тронула её за плечо:
– Мама! Ты что, в туалет хочешь?
Она не сразу узнала голос дочери.
– Мамуленька, мы с Кристиной в райцентр сгоняем, по магазинчикам. Ты за Коленькой посмотришь?
Она чмокнула Гелу Карловну в макушку и, уверенная в согласии, убежала в гараж.
Гелу Карловну словно прострелило с головы до пят.
Она застыла и не моргала.
Только после того как Коленька потеребил её, подёргал за рукав, она очнулась, собрала корзинку и за ручку с мальчиком спустилась в прихожую.
Некоторое время задумчиво стояла перед входными дверьми, кусая губы и покашливая.
Наконец робко приоткрыла дверь и, ещё раз удостоверившись, что поток брёвен наконец иссяк (по дороге ветер катил только пустую пластиковую бутылку), вышла на поляну и уселась на диван-качалку под тентом.
Мальчик тоже был не в себе после мастерски рассказанной Витой Анатольевной истории о маленьком утопленнике.
Он страдал, потрясённый жуткой смертью ребёнка.
Как же он нырнул в неисправном акваланге?
Где были взрослые? Родители?…
Каким-то образом он пришёл к выводу, что вся эта история с подводным пловцом, скорее всего, выдумка.
Подошёл к Геле Карловне и спросил:
– Она что, дура?
Гела Карловна тихо засмеялась, приложила палец к губам и кивнула в сторону дороги, откуда она ожидала появления очередного автопоезда с брёвнами.
Деревянной сабелькой мальчик принялся срубать крапиву под стеной дома. А Гела Карловна опять резко изменила программу вязания, решив, что барбершоп – это один из узоров объёмной вязки, и торопливо погнала по краю воротника радужной кофты валик в пять синих нитей крючком № 15 в карандаш толщиной.